– Принимай! – сказал она, смеясь.

Но Мориц не трогался с места. Сердце колотилось у него в горле. Он несколько раз осторожно вздохнул, взял еще одно яблоко и надкусил его.

Кража яблок у Янины не прошла бесследно. Старуха явилась в замок тем же вечером – стучала в запертые ворота, трясла жилистой, загорелой рукой – угрожала; после в сердцах бросила эльзины кеды под стеной и ушла. Она очень сердилась. Мориц и Эльза ели яблоки и смотрели на нее из окна.

– У нее этих яблок – целый сад, – сказала Эльза.

Мориц начал было произносить банальности, вроде: «Если все начнут таскать…», но Эльза перебила его:

– В том-то и дело, что нет никаких «всех»! Здесь их никто не таскает. Только я.

– Она ведь не жадная, – сказал Мориц задумчиво. – Она, скорее, из принципа.


Тучи начали сползаться постепенно. Сперва Мориц даже не понял, что это тучи. Так, громыхнуло невнятно. Но потом тревожащий знак повторился: на улицах Морицу перестали улыбаться. В фирменном мясе «Рассвет» появились жилы и кости; кофе стал жидким; книги в библиотеке сделались неинтересными. Именно те, на которые Мориц успел положить глаз, непостижимым образом поисчезали с полок. Остались детективы, что-то по школьной программе с подчеркнутыми для сочинений цитатами и пачка растрепанных журналов «Приусадебное хозяйство». Ксендз начал смотреть на него сочувственно, а затем и со строгостью. Из городка на замок потянуло неприятным холодком, и в какой-то момент Морицу открылась леденящая истина: с окончанием туристического сезона его из замка попросят.

Он знал причину. Причина была вовсе не в яблоках. Во всем сразу. Ему не следовало брать к себе Эльзу. Вообще не следовало с ней разговаривать, еще в тот первый день. И время еще оставалось. Совсем немного, правда, но оставалось. Изгнать Эльзу, рассказать добросердечной официатке с железным зубом, как измучила его эта взбалмошная девица – и городок снова станет теплым. Ничего необратимого пока не произошло – все еще можно вернуть.

В начале сентября пришла открытка из мэрии. Кусочек желтоватого глянцевитого картона с резкими фиолетовыми буквами: «Прошу явиться в мэрию 10 сентября с.г. для собеседования о целесообразности дальнейшей деятельности в качестве экскурсовода в связи с окончанием туристического сезона» – ничего неожиданного, не так ли? – но Эльза побелела, схватилась за щеки, и из глаз ее запрыгали слезы.

– Это из-за меня! – сказала она. – Я должна уйти! От меня одни беды.

Мориц взял ее за локоть, втолкнул в кладовку, где не было окон, и запер. Она по обыкновению этому не удивилась. Мориц представил себе, как она сидит в темноте, одна, съежившись среди тряпья и старых ведер, и в груди у него тяжко заныло. Нельзя допустить, чтобы Эльза сбежала, но объяснять это он не хотел.

Старая большевичка-секретарь держалась по-прежнему сурово, но теперь под суровостью угадывалась вечная мерзлота рудников Акатуя. Она сухо поздоровалась, погасила беломорину и, надавив желтым никотиновым пальцем кнопку переговорника, произнесла:

– Алла Валерьевна, пришел товарищ Рутмерсбах.

Переговорник кисло отозвался сквозь шуршание:

– Пусть войдет.

Мориц вошел. Алла Валерьевна встретила его ледяным змеиным взглядом.

– Вы понимаете, что с окончанием сезона в ваших услугах город более не нуждается? – осведомилась она.

– Срок временной прописки истекает в ноябре, – сказал Мориц уныло.

– Да, но мы надеемся на понимание с вашей стороны… – взгляд мэра немного потеплел. – Вы догадываетесь, о чем я? Возможно даже оформление постоянной… Я ознакомилась с отзывами. – Она кивнула на папку с развязанными тесемками. – Имеется немало положительного. Накоплен определенный опыт. Вы – человек молодой, творческий, перспективы есть. Но должно быть понимание. Иначе невозможно.

– А если я женюсь? – ляпнул Мориц, ужасаясь сам себе.

– Лично я, – сказала Алла Валерьевна почти сердечно, – не советую решать с кондачка. Лично я. Со временем, когда вы получите жилье…

– Я ее не выгоню, – сказал Мориц прямо. Ему вдруг надоело беседовать намеками.

Мэр немилостиво отвернулась к окну, постукивая по столу карандашом. Затем, не поворачиваясь, произнесла:

– Вы понимаете, что не оставляете мне выбора?

Мориц сел.

– Алла Валерьевна, – осторожно заговорил он, – но ведь она не наносит ущерба… Подметает территорию… Я слежу…

Алла Валерьевна снова посмотрела на него. Сквозь стекла очков глаза ее казались очень далекими – с чужого берега.

– Разговор окончен, – сказала она сухо. – Вы поставлены в известность.

– Но почему? – вскрикнул Мориц.

Алла Валерьевна раскрыла папку, лежавшую перед ней на столе, и молвила:

– До свидания, товарищ Рутмерсбах.


Выходя от мэра, Мориц, конечно, помнил, что Эльза томится взаперти, но все же вернулся в замок не сразу. Еще с полчаса сидел на берегу, бросал в озеро камешки. Он не пытался размышлять, анализировать случившееся – просто свыкался с услышанным.

Когда он открыл дверь кладовки, то поначалу ничего не увидел. И не услышал. Это его испугало. Он отодвинул ногой упавший поперек входа мешок, заглянул в каморку и позвал Эльзу. Она слабо закопошилась, невидимая в темноте среди кучи барахла.

– Давай руку. – Мориц помог ей выбраться. Она ни о чем не спрашивала. Была заспанной и несчастной. Мориц взял ее за плечи – костлявые, горячие – и несколько раз встряхнул. Она покорно при этом мотала головой.

– Только об одном тебя прошу, – сказал Мориц, – никуда не уходи. Наш дом – здесь.

– Ты меня не выгонишь? – всхлипнула она. – О-о!..

Мориц заскрежетал зубами.

На следующий день они съездили в Вильнюс и вернулись поздно. Крадучись прошли по улице Комиссара Эйвадиса, обогнули культурный центр «Колос», ступили на понтонный мост. Большой удачей для них было, что в городке рано ложатся спать, иначе кое у кого могли бы возникнуть разные вопросы. Например: что такого принес хранитель музея в рюкзаке и трех огромных сумках? До поры это оставалось неизвестным.

Такая поездка повторилась после двадцать пятого числа, но опять же без каких-либо явных последствий. Жизнь на поверхности продолжалась такая же безмятежная, как надлежит; все бури происходили потаенно, приготовляясь в глубокой тайне к тому яростному мгновению, когда настанет им пора вырваться на волю. Последние туристы, забредшие в наши края в поисках какого-то «бархатного сезона», поднялись на крышу донжона и там понаслаждались вволю пронзительным осенним ветром. А потом закончились и туристы.

В первую ночь октября, когда лунный свет был совсем слабым, ветер чуть беспокоил поверхность воды, и каждая камышина у берега готова была обернуться Сирингой, – в эту ночь две фигуры выбрались из замка и что-то такое делали, скрытые темнотой, а наутро городок проснулся и поначалу ничего особенного не заметил. Витало что-то, глазом из привычного пейзажа не выхватываемое: озеро стальное, полоса камыша и осоки – бледная, как крем в торте «Юбилей», замок – серый, обрызганный мятежной волной почти до бойниц. И не сразу поймешь, что переменилось. А потом вдруг до сознания доходит: понтонного моста больше нет. С берега на улицу Партизана Отченашека теперь попасть можно только на лодке. Разрушить понтонный мост немного сложнее, чем это кажется с первого взгляда, но Мориц – спасибо армии – справился. Идеально отреставрированные замковые ворота закрыты, решетки – будьте благонадежны! – опущены, на крыше установлена пушка. Не гипсовая, разумеется; настоящая.

– Бу-бух! – весело сказала эта пушка, когда лодка с сержантом Голицыным на борту отчалила в направлении замка. Фонтан брызг взорвался в неприятной близи. Голицын уронил весла, а лодка отчаянно закачалась. Мелкие злые волны застучали о днище, как градины. Сержант был так удивлен случившимся, что повернул назад. Эльза-пушкарка, в пиратском платке поверх отрастающих одуванчиком волос, заплясала на крыше. Осенний ветер сдул кислую пороховую вонь и унес ее в сторону границы – тревожить сны драчливых поляков.

Между сержантом (красным, мокрым) и Аллой Валерьевной состоялся короткий, энергичный диалог.

– Желательно знать, – проговорил сержант, бесполезно обтирая волосы сырым носовым платком, – откуда в замке боезапас. Равно и его количество.

– Сядьте! – сердито велела мэр. – Возьмите себя в руки!

Сержант сел. Старая большевичка принесла ему стакан крепкого чаю. Алла Валерьевна метнула в нее гневный взор, но та, естественно, не убоялась.

– Так вы поговорили с Рутмерсбахом? – спросила Алла Валерьевна. – Вы вообще с ним виделись? Что он сказал?

– У него там огневая точка, – сообщил сержант и обжегся чаем. – Конкретно: пушка. Кстати, она стреляет. Желательно выяснить подробнее – сколько в наличии пороха и так далее.

– Пушка? – Мэр рассердилась еще больше и вдруг застыла. Немеющей рукой пошарила в ящиках, выдвинула один, отыскала там глянцевую папку с золотым тиснением-веточкой в углу. Полистала. Сержант мрачно хлебал чай. Мэр просматривала бумаги, а багровые пятна ползали по ее щекам, перемещались на шею, одолевая двойной подбородок как ничего не стоящее препятствие.

Наконец она прочитала:

– «Пятое. В связи с юбилеем восстановить традицию производить в полдень сигнальный выстрел, для чего на крыше замка установить действующую пушку образца 1811 года. Ответственный – хранитель музея».

– Ядра-то зачем? – спросил сержант.

Алла Валерьевна покусала карандаш.

– Было решение, – объяснила она наконец.

– Пороха сколько? – заскрежетал Голицын.

– Много, – отрезала Алла Валерьевна, закрывая папку. Как ни тянул Голицын шею, ничего разглядеть не сумел.

– Я посоветуюсь в инстанциях, – молвила Алла Валерьевна. И добавила откровенно: – Как бы нам с вами не наломать дров – понимаете?

Сержант встал, аккуратно поставил стакан, провел ладонями по бокам.

– Ну – идите, идите! – сказала Алла Валерьевна.

Голицын двинулся к выходу.

– А сами-то вы что думаете? – спросила она вдруг, глядя ему в спину.

Голицын притормозил у самой двери.

– Лично я договорился бы с воинской частью КБ-88/445, – четко произнес он, не оборачиваясь. – У них все равно скоро маневры. Две-три бомбы – и порядок.

И вышел.


– Какие бомбы? Какие еще бомбы? – кричали в инстанциях. Не столько на Аллу Валерьевну, сколько вообще. В воздух летели сметы, счета, схемы, какие-то бухгалтерские писульки. – Вы отдаете себе отчет? Одна только реставрация!.. Вот – вот – и вот! Колоссальные деньги! Памятник архитектуры! Замок европейского значения!

Мэр сердито собрала губы в гузку. Она хорошо помнила, как добивалась – не лично, конечно, а в составе группы компетентных представителей – чтобы замок включили в путеводитель «Тысяча крепостей Европы». Видимо, о том же вспомнили и в инстанциях. Предложили мэру наперсток коньяку, усадили к открытому окну. Алла Валерьевна сосала коньяк, как валидол, и косилась испуганно и зло.

– Подождем, – говорили между тем компетентные представители, – выморим голодом. Не стоит вот так, с кондачка. Не сможет он там сидеть вечно.

– Шестого ноября у нас ответственная делегация. – Алла Валерьевна обмахнула платком вспотевшее декольте.

– Тем более! Не можем же мы показать товарищам руины!

– А что я им покажу – Рутмерсбаха с этой его… пьянчужкой?

В инстанциях переглянулись. Потом тот, что помоложе, сказал – ни к селу ни к городу:

– А знаете, сколько крупы и килек можно купить на всю получку?

И снова запахло коньяком.


Мориц и Эльза обитали теперь в одной комнате – морицевой: там имелось застекленное окно. Притащили туда буржуйку – вот бы вызнать, какие вопоминания хрантся в ее ржавой памяти? – добавили на кровать одеял. Все-таки по ночам становилось холодно. Спали, впрочем, по очереди. Один постоянно находился на крыше донжона возле пушки. Мориц соорудил там отличное укрытие от дождя и ветра. Иногда они с Эльзой сидели там вдвоем. Жевали бутерброды с килькой, пили горячую воду из термоса (чай из соображений экономии решили не закупать). Глядели на городок.

Стрелять им пришлось еще раз, когда флотилия из трех лодок и одной прогулочной яхты попыталась высадить на остров десант. Одно ядро снесло яхте мачту, экипаж завяз в парусах, и кораблик закрутился на месте, как растерянная собака. Две лодки повернули назад, а последняя почти добралась до замка, когда меткое попадание опрокинуло ее. Мориц наводил пушку с крайней осторожностью: категорически требовалось никого не убить. Борода в свое время говорил, что это подчас куда сложнее, чем убить. Кроме того, Мориц был благодарен городским властям за то, что катеров не посылали. Попадание ядра в катер неизбежно закончилось бы взрывом. Как хорошо, что это понимал не только Мориц.

Между выстрелами проходило около десяти минут. Это создаст осажденным большие трудности, если неприятель вздумает двинуть на замок много лодок одновременно. Но в любом случае озеро – лишь первая линия обороны. Имеются еще стены, которые до XVIII века оставались неприступными.