Стянув с себя загадочное облачение, я пытаюсь распутать перекрутившиеся тесемочки, когда мой специалист стучит в дверь и входит, не дожидаясь позволения. Должно быть, она проходила курс обучения у моего гинеколога — у него такая же привычка.

Она широко улыбается. Высокая, даже величественная женщина, с изумительным цветом кожи. Или она родом с Ямайки, или же это просто ходячая реклама фирмы.

— Меня зовут Дениза. Вы готовы? — спрашивает она, берет загадочные трусики, придает им нужный вид и вручает мне, затем критически оглядывает свое творение и слегка поправляет их. — Вы ведь не хотите, чтобы загар лег неровно? — говорит Дениза, как будто мне предстоит выставить свой незагоревший лобок на всеобщее обозрение.

Она приносит из коридора тяжелую металлическую емкость с насадкой. Надеюсь, там не пестициды. Судя по всему, емкость наполнена каким-то сильнодействующим средством, потому что Дениза надевает респиратор, закрывая нос и рот. По крайней мере одна из нас надежно защищена. Она не решается даже понюхать то, чем будет поливать мое лицо и тело. У меня не будет рака кожи от лежания на солнце. Но зато может вырасти третий глаз.

— Какой цвет вам бы хотелось? — спрашивает Дениза, возясь с насадкой.

— Что-то вроде вашего, — отвечаю я, любуясь ее гладкой, без малейшего изъяна, кожей.

— Мне кажется, шоколадно-коричневый будет для вас темноват, — тактично возражает она. — Я бы посоветовала беж.

Забавно, но именно этот оттенок посоветовал нам маляр для моей гостиной. Неужели при взгляде на меня в голову не может прийти светло-зеленый?

Дениза дает последние наставления, и прежде чем я успеваю их осознать, уже стою перед ней, и на мне нет ничего, кроме крошечных трусиков, которые вдобавок съезжают. Ноги широко расставлены, руки вытянуты в стороны — я чувствую себя преступницей в ожидании личного досмотра. Трудно представить, что я на это согласилась, — ведь здесь даже нет полицейского с пистолетом, приставленным к моей голове. Простите, офицер, мое преступление состоит лишь в том, что у меня слишком бледная кожа.

Очевидно, мы собираемся исправить это непростительное упущение немедленно. Дениза подходит ко мне со шлангом, и мои ноги окутывает легкий туман. Щекотно, но я изо всех сил стараюсь не хихикать. Красота требует жертв. Дениза водит шлангом вдоль моего тела с придирчивостью истинного художника — как некий современный Микеланджело, отделывающий своего Давида. Должно быть, именно так и кажется Денизе.

— Желаете небольшую коррекцию фигуры? — спрашивает она. — Бедра будут казаться стройнее, а ягодицы — чуть меньше.

Я так и представляю себе, как она вытаскивает из кармана долото.

— Давайте режьте, — говорю я.

Дениза смеется.

— Все дело в наложении тени. Одни участки я сделаю чуть темнее других. Получится оптическая иллюзия.

— А с моим носом вы можете сделать что-нибудь подобное?

— У вас замечательный нос, — отвечает она. — Я работаю исключительно с бедрами.

Дениза поджимает губы и сосредоточивается на той части моего тела, которой прежде никто не уделял достаточно внимания. Закончив, она говорит, что теперь займется лицом. Я должна закрыть глаза и задержать дыхание.

Пытаясь следовать инструкции, я зажимаю нос пальцами, как будто собираюсь прыгать в воду.

— Лучше не делайте этого, — советует Дениза, — если не хотите, чтобы получился узор.

Я убираю руку, и она включает пульверизатор на полную мощность. Очень быстро мое лицо, шея, уши, руки, грудь, спина и ноги приобретают приятный оттенок — Дениза работает на редкость ловко. Интересно, стал бы Вуди Аллен возражать против моего загара так же, как он противился показу «Унесенных ветром» в цвете?

Дениза убирает снаряжение и ободряюще машет мне рукой.

— Постойте пятнадцать минут спокойно, — говорит она и уходит.

Мне удается простоять на месте две минуты (для меня это рекорд), а потом я подхожу к большому зеркалу. Да, это по-прежнему я — только темнее и красивее. Я выгляжу довольно-таки сексуально. Впервые в жизни я приобрела некий блеск, пусть даже министерство здравоохранения выскажет свой протест.

Я брожу по комнате еще десять минут, одеваюсь и выхожу в вестибюль, где мы с Беллини обмениваемся радостными взвизгами. Мне так хорошо, что я даже не против отправиться куда-нибудь выпить, хотя и настаиваю, что «О'Мэйли» теперь нас недостоин.

В изящном баре отеля «Сан-Регис» мы садимся на высокие табуреты, и я разглядываю свои поблескивающие, медового оттенка, ноги, наслаждаясь тем, как они переливаются. Надеюсь, загар не выцветет на коленях. За короткий промежуток времени я успеваю выпить два мартини и улыбнуться какому-то мужчине. Я чувствую себя такой счастливой, что решаю каждую неделю наведываться в этот салон.

Когда переваливает за полночь, я уже без сил, но Беллини не собирается уходить. Я извиняюсь, иду в туалет, мою руки и брызгаю холодной водой себе в лицо. Беллини влетает следом и тихонько взвизгивает.

— Ты умываешься? — ужасается она. — Так ведь краска должна сохнуть в течение суток!

Я беспомощно смотрю в зеркало. Боже праведный! Мое лицо все в белых полосках. А с моих рук в раковину течет темная вода.

— И что… мне теперь делать? — Я разглядываю свои девственно белые ладони.

— Возьми тональный крем! — вздыхает Беллини.

— Если можно добиться нужного цвета при помощи обыкновенного крема, зачем мы сделали это? — со стоном выдыхаю я и пялюсь на свое пятнистое лицо. — Красотка…

— Взгляни на обратную сторону медали, — великодушно призывает Беллини — женщина, которая приняла бывшего заключенного за потенциального супруга. — По крайней мере у тебя нет солнечных ожогов.


На следующее утро в офисе я периодически украдкой смотрю на себя в зеркальце, пытаясь понять, на кого я похожа больше: на енота или на Майкла Джексона в юности? Наконец мне удается переключиться на нечто еще более отвратительное — на моем столе лежит скоросшиватель, набитый фотографиями. Я быстро просматриваю их. Обнаженная женщина. Обнаженный мужчина. Они же — в постели.

— Нет, это не то, что стоит рассматривать до завтрака, — говорю я.

Тучный мужчина по ту сторону стола пытается скрестить руки на груди, но слишком тесный костюм не позволяет ему это сделать; он ограничивается тем, что смыкает ладони перед собой. Джо Диддли, возможно, лучший частный сыщик на восточном побережье, но, судя по некоторым очевидным признакам, он слишком много времени проводит у лотка с пончиками.

— Неплохая работа, а? — торжествующе спрашивает он. — Я его накрыл.

— Это точно, — отзываюсь я. — Но к сожалению, парень, которого ты накрыл, — наш клиент.

Джо тянется за одним из снимков (двадцать на тридцать), изображающим нашего подопечного, Чарльза Тайлера, в обнимку с рыжеволосой девицей — с той самой сотрудницей из отдела рекламы, с которой, по его словам, он никогда не встречался даже за чашкой кофе. Что ж, за кофе, возможно, и нет.

— Ты велела мне следить за рыжей, ее зовут Мелина Маркс, — говорит Джо и достает из портфеля коробку с пончиками. Он ставит ее на стол между нами, и после секундного колебания я выбираю себе шоколадный с разноцветной обсыпкой.

— Нам была нужна кое-какая информация о ее частной жизни, а вовсе не это, — возражаю я и надкусываю пончик. — Позволь мне объяснить. Подчиненная мистера Тайлера, Бет Льюис, обвиняет его в фаворитизме. Рыжая Мелина получила повышение, которое, по словам Бет, заслуживала она. Бет утверждает, что Мелина преуспевает только благодаря тому, что спит с шефом.

Джо зевает.

— Это не инцидент, а кошачья драка. Мне кажется, Бет злится потому, что Тайлер спит с кем-то другим, а не с ней. Возможно, она и сама не прочь. Как ты думаешь, этот парень хорош в постели?

Я послушно беру фотографии и пытаюсь ответить на вопрос Джо. На одном из снимков запечатлена поистине акробатическая конструкция — гибкие ноги рыжей обвивают шею мистера Тайлера. По-моему, одаренная сторона здесь явно Мелина; впрочем, это к делу не относится.

— Если то, что говорит Бет, правда, то у нашего клиента будут неприятности, — намекаю я.

— Почему? — спрашивает Джо. — Разве есть закон, который запрещает спать со своими сотрудниками?

— Есть, — педантично отвечаю я. — Калифорнийский верховный суд постановил, что работники имеют право предъявлять иск, если сотрудницам, с которыми спит их шеф, оказывается предпочтение в продвижении по службе.

— Предпочтение, подумаешь… Мы живем в Нью-Йорке, черт возьми! — Джо слизывает с пальцев шоколад.

Я смеюсь и думаю, что вместо того чтобы поучать его, нужно найти еще одиннадцать таких же и посадить их на скамью присяжных.

Он похлопывает по фотографиям.

— Так или иначе, ты хотела, чтобы я последил за Мелиной и раздобыл какие-нибудь сведения. Я это сделал. Прости, если это не то, чего ты ожидала.

— Конечно, не то. Мистер Тайлер поклялся Артуру, что невиновен.

Джо замолкает и с любопытством смотрит на меня; его явно осенила новая идея.

— Так ты и твой шеф, Артур… — говорит он, грозя пальцем. — Что это за фокусы?

Я смеюсь.

— В последний раз фокусы были на дне рождения его сына.

Джо пожимает плечами, встает и потягивается. Дело сделано, никаких сплетен от меня не получено; он бросает пустую коробку из-под пончиков в мусорную корзинку.

— К слову, вот незадача, что муж-то от тебя ушел! Хочешь, я за ним послежу? Не за деньги. Ради удовольствия.

Я делаю гримасу.

— Спасибо. Но я и так знаю, чем он занят. Мне нет нужды разглядывать это на фотографиях.

— Даже цветных? — поддразнивает он.

Это что, завуалированная издевка над моим облезлым загаром? Или я все принимаю слишком близко к сердцу?

— А как ты узнал насчет моего мужа?

— Я детектив. Я знаю все. — Джо продолжает шагать по комнате, потом останавливается и оценивающе оглядывает меня с головы до ног. — Ты непременно кого-нибудь себе найдешь в самом скором времени! Только дай мне знать: я наведу о нем справки.

— Спасибо, но у меня на горизонте нет новых мужчин, — отвечаю я и вдруг задумываюсь. — А как насчет… старых? Если бы я захотела найти человека, которого не видела двадцать лет, ты бы смог мне помочь?

— Я тебе не понадоблюсь, — говорит Джо, пытаясь застегнуть пиджак на своем обширном животе. — Поисковые службы в Интернете могут найти кого угодно за секунду.

— Я уже пыталась, но этого человека зовут Барри Стерн. Людей с таким именем миллионы. А я даже не знаю, кем работает мой Барри Стерн — нейрохирургом, косметологом или зубным техником.

Джо снова садится и вытаскивает из кармана записную книжку с загнутыми уголками. Прелестная старомодность! Учитывая его пристрастия, я и не ожидала, что он достанет портативный компьютер.

Я наскоро излагаю Джо свой замысел — увидеться со всеми своими бывшими парнями. Рассказываю ему об Эрике и объясняю, что очень хочу узнать что-нибудь о Барри Стерне, с которым я познакомилась как-то летом, в молодежном хостеле, во время непродолжительного путешествия по Европе. Мы провели вместе четыре недели, и мир будто принадлежал нам одним! В Барселоне мы с благоговейным трепетом рассматривали старинные мозаики, во Флоренции, в кафе близ площади Санта-Кроче, ели мороженое, абсолютно непохожее на то, к которому я привыкла. Барри обожал искусство и водил меня по музеям. В музее Уффици мы стояли перед тициановским «Рождением Венеры», и он рассказывал мне, как в конце жизни художник отрекся от своего шедевра и раскаялся в том, что создал нечто столь мирское.

«Когда я был мальчишкой, в моей спальне висела репродукция этой картины», — сказал Барри, глядя на обнаженную златокудрую богиню. Я одобрительно кивнула. По крайней мере хоть один американский подросток засыпал не под изображением Фарры Фоусетт[3].

«Она прекрасна», — с восхищением сказала я.

«Да. Но не настолько, как ты».

Он поцеловал меня, долго и страстно, и я поняла, что Венера, богиня любви, сделала свое дело.

Романтическое воспоминание подходит к концу, и Джо делает несколько беглых пометок. Он настоящий профессионал — никакой внешней реакции. Совсем как хороший психолог или продавщица в магазине «Версаче», которой вы говорите, что у вас четырнадцатый размер. Джо внимает мне, но ничем не выдает своего любопытства.

— А потом вы виделись? — сухо осведомляется он.

— Нет, Барри поехал дальше. В Индию. А мне нужно было возвращаться в Нью-Йорк и приступать к учебе. Мы обменялись несколькими письмами, а потом вдруг переписка оборвалась. Я писала, но ответа не получала. Не знаю почему.

— Письма сохранились?

— Не знаю. Наверное, лежат где-нибудь на чердаке. — Я вспоминаю коробки, которые следовало бы разобрать еще много лет назад.