– А где мама? – спросила Оливия, когда они отъехали от вокзала.

– Дома, – коротко ответил отец.

Воцарилось долгое молчание. Было уже поздно, и освещенные газовыми фонарями улицы Бристоля были пустынны. Автомобиль проехал мимо нескольких только что закрывшихся пабов, на пороге которых все еще шумели толпы завсегдатаев.

– Куда мы едем? – спросила Оливия, когда молчание стало нестерпимым. У нее промелькнула мысль, что ее везут в дом для падших женщин. Это было бы ужасно, но она сама лишила себя возможности выбора.

– К некой миссис Куксон, которая живет неподалеку от доков. Она присмотрит за тобой до… до тех пор, пока не подойдет время, – напряженным голосом произнес отец. – Маловероятно, что в том районе появится кто-то из наших знакомых, но я был бы благодарен, если бы ты на всякий случай не выходила на улицу при дневном свете. Миссис Куксон получила деньги на приобретение соответствующей одежды для тебя. Тебе там будет удобно, а когда все закончится, ты уедешь. Если ты попросишь, я устрою ребенка куда следует, но, если ты решишь оставить его, не жди, что мы с матерью чем-то тебе поможем. И пожалуйста, больше никогда не показывайся нам на глаза.

Несмотря на то что у Оливии также не было ни малейшего желания видеть родителей, эти слова ударили ее, словно плеть. У нее возникло чувство, будто ее облили грязью. Она открыла было рот, чтобы рассказать отцу о Томе, но в этот момент он без выражения произнес:

– Ты отвратительна.

Больше отец не сказал Оливии ни слова – как и она ему. Вскоре автомобиль свернул на небольшую улочку, проехав между двумя рядами домов, и остановился у последнего из них. Не выключая мотора, Дэффид вышел и постучал.

Дверь открыла сухощавая женщина за пятьдесят с крашенными хной волосами и ярко-малиновыми губами. На ней было алое атласное платье и черная накидка. Длинные серьги женщины свисали до плеч, а на ее шее Оливия разглядела тройное ожерелье. Длинные пальцы были буквально унизаны кольцами. Оливия даже подумала, что, если все камни настоящие, эти кольца стоят целое состояние.

Мистер Джонс что-то проворчал в качестве приветствия, почти швырнул чемодан дочери в прихожую и пошел прочь. Когда женщина закрывала дверь, «форд» уже отъезжал от дома. Скрестив руки на груди, она оглядела Оливию с головы до ног:

– Ну, как дела у нашей непослушной девчонки?

Оливия уже сама не помнила, когда она улыбалась. Последние несколько месяцев она жила в постоянном страхе, что к ней отнесутся как к распутной женщине, и, хотя хозяйка дома так и не предложила ей чаю, то, что ее поприветствовали чем-то наподобие шутки, стало для Оливии приятной неожиданностью.

– Заходи, дорогуша! – проговорила женщина, взяв Оливию за руки и подмигнув с заговорщицким видом. – Заходи и расскажи мне обо всем, что с тобой случилось. Хочешь чашечку чего-нибудь горяченького? Или, может, чего покрепче? У меня припасено хорошее вишневое вино. Сама же я хлебну чуток молочного портера. Кстати, зови меня Мадж.


Мадж Куксон была известной повитухой в районе Бристоля под названием Маленькая Италия. Причиной такого именования были улицы района. Дом Мадж стоял на Капри-стрит, а по соседству было еще несколько похожих улочек, застроенных небольшими домами, – Неаполи-стрит, Турин-стрит, Флоренс-роуд, а также короткий тупик Милан-вей. Мадж питала слабость к молочному портеру, но за ее грубыми манерами скрывалось мягкое, доброе сердце. В течение следующих нескольких месяцев Оливия искренне к ней привязалась.

Прожив в доме Мадж с неделю, она спросила:

– А как мой отец о вас узнал?

– Наверное, расспросил знающих людей. Ты далеко не первая девушка из хорошей семьи, которая поселилась у меня при подобных обстоятельствах.

В молодости Мадж была эстрадной певицей и выступала в мюзик-холле. В ее спальне висел плакат, объявляющий о выступлении на лондонском ипподроме Магды Старр, – она была четвертым номером программы.

– Это был пик моей карьеры, – с грустью в голосе сообщила она Оливии. – Я всегда хотела достичь вершины, но этому не суждено было случиться. Вскоре я вышла замуж и родила Деза.

Муж Мадж умер пятнадцать лет назад, а сын Дезмонд пошел по стопам матери и стал чревовещателем – хотя ему так и не удалось достичь достаточно высокого статуса, чтобы считаться гвоздем программы.

– Ваша девичья фамилия действительно Старр? – поинтересовалась Оливия, очарованная бурной и яркой жизнью Мадж.

– Нет, моя настоящая фамилия Бэйли, но имя Магда Старр выглядит на плакатах более эффектно, чем Мадж Бэйли.

– А как вы стали акушеркой?

– Меня нельзя назвать настоящей акушеркой, не так ли, дорогуша? После смерти мужа я некоторое время проработала в больнице и увидела, как это происходит. Потом я пару раз помогла при родах, и люди стали обращаться ко мне за помощью.

Как и обещал Оливии отец, дом оказался весьма комфортабельным. Пристрастие Мадж к экстравагантной одежде сказалось и на подборе мебели. Вместо традиционной скатерти буфет, на котором стояла ваза с огромными бумажными цветами, был накрыт ослепительно яркой шалью. Столовая была отделена от гостиной нитями из бисера, а в каждой комнате лежали многочисленные атласные подушечки, вышитые золотом и серебром. По словам Магды, все ковры и покрывала в доме были индийскими – как и большой гобелен, висевший над камином в зале, и черный с золотом чайный сервиз с рифлеными ободками, который доставали лишь в торжественных случаях.

Камин горел в гостиной с раннего утра до поздней ночи. По воскресеньям огонь зажигали и в зале: в этот день после обеда к Мадж приходили подруги, женщины примерно одного с ней возраста. Они играли в вист и пили молочный портер.

В таких случаях Оливия оставалась в другой комнате и читала один из многочисленных, испещренных отметками ногтей романтических романов из коллекции Мадж. Иногда она просто поднималась наверх, в свою комнату с замечательной, широченной пружинной кроватью и ложилась вздремнуть.

Оливия была довольна жизнью, насколько это вообще было возможно в ее положении. Иногда ей хотелось, надев купленное Мадж на деньги Дэффида теплое новое пальто, прогуляться под лучами холодного зимнего солнца – или даже в тумане, – но Мадж, обычно очень сговорчивая, строго-настрого запрещала ей выходить из дому до наступления темноты.

– Я обещала твоему отцу, что не буду выпускать тебя на улицу средь бела дня. Именно за это он платит мне деньги. Я не могу заставить тебя силой, но, если ты нарушишь запрет, я буду вынуждена сообщить обо всем твоему отцу.

– Вряд ли я встречу здесь кого-нибудь из своих знакомых, – обиженно проговорила Оливия.

– Мало ли какие бывают на свете случайности? – ответила Мадж. – Может, ты выйдешь из дому и столкнешься с сестрой подруги своей матери.

– У моей матери нет подруг.

– Ну тогда с соседкой.

– Отец оставил вам свой адрес?

– Конечно. Я должна буду сообщить ему о рождении ребенка телеграммой. «Груз доставлен» – вот что я должна написать. Конспирация! Но если ты захочешь оставить ребенка, телеграмма ему не нужна.

– Мне это и в голову не приходило! – содрогнулась Оливия. Она уже решила, что сделает все возможное, чтобы побыстрее забыть об этом неудачном периоде своей жизни, а потом поступит на курсы повышения квалификации медсестер.

Мадж задумчиво посмотрела на нее:

– Возможно, после рождения ребенка твое мнение изменится.

– Если это произойдет, – ответила девушка, – я хочу, чтобы вы вырвали младенца из моих рук и позволили отцу решать его судьбу.

– Дорогуша, разумеется, я не буду вырывать его, но вот твой отец вполне способен на это.

Ребенок казался Оливии даже менее реальным, чем Том. Возможно, он и существовал в ее животе, но не имел к ней никакого отношения. Ее совсем не интересовало, что с ним случится, – лишь бы ничего очень плохого.


Пролетело Рождество, и настал 1919 год – первый мирный Новый год за пять лет. Именно поэтому его встречали особенно торжественно и радостно. Даже Оливия не смогла противостоять всеобщему веселью: ночью они с Мадж наблюдали за фейерверками над рекой Эйвон и пели старинные песенки в Виктория-парке.

Январь сменился февралем, затем наступил март. Ребенок должен был родиться в начале апреля.

На Пасху к Мадж приехал Дезмонд Старр, ее сын-чревовещатель. Это был веселый, общительный молодой человек, характером очень похожий на мать. Он подписал контракт в театре Феликстоу на все лето, а потому пригласил мать и Оливию посмотреть его номера – у него была возможность раздобыть бесплатные билеты.

– Постараюсь прийти, – солгала Оливия. Она знала, что летом у нее уже будет новая жизнь. Ей нравилась Мадж, но Оливия не хотела бы когда-нибудь еще увидеть пожилую женщину или ее сына.

Девушка осознавала, что стала слишком черствой и эгоистичной. Когда-то давно окружающие говорили, что она мягкая и добрая – даже чересчур, так как часто эта доброта шла в ущерб ей самой. Но теперь в голове Оливии как будто образовалась перегородка, не позволявшая ей думать ни о ком, кроме себя.

Ребенок возвестил о своем скором появлении в тихое солнечное воскресенье – точно в назначенный срок. Схватки начались, когда Оливия читала один из страстных романов Мадж, и первый же толчок оказался очень сильным. Оливия достаточно часто дежурила в палате рожениц, чтобы понять, что роды будут стремительными.

Мадж играла в гостиной в карты со своими подругами. Оливия спокойно налила себе чашку чая и стала дожидаться, когда женщины уйдут. Чтобы не терять времени, она нагрела две большие кастрюли с водой и разложила на кровати клеенку. Тряпки из старых простыней, которые Мадж заблаговременно прокипятила, Оливия положила на кресло рядом с кроватью.

Когда началась очередная, уже почти нестерпимая серия схваток, она стиснула зубы, но так и не издала ни звука – ей не хотелось отвлекать Мадж и ее подруг от приятного времяпрепровождения. К тому времени, как женщины ушли, схватки уже происходили каждые десять минут.

– Ничего себе! – изумленно выдохнула Мадж, поднявшись наверх и увидев, что Оливия уже лежит на кровати в одной ночной рубашке.

– У меня еще есть пара часов.

– Ты, я вижу, крепкий орешек, – сказала Мадж, сев на кровать и взяв ее за руку. – Другие мои клиентки начинали кричать во все горло после первых же схваток, а ты до сих пор ни разу не пикнула.

– Мне не хотелось кричать, – заявила Оливия и поморщилась, когда ее живот в очередной раз пронзила острая боль.

– Можешь начинать – так тебе будет легче. Разве ты не кричала, не плакала, когда погиб твой парень? Как там его звали, Том, кажется? Ты почти никогда о нем не говоришь.

Оливия криво улыбнулась:

– Я спала в одной комнате с другими медсестрами, так что у меня не было места, где я могла бы поплакать в одиночестве.

А не говорю я о Томе потому, что мне кажется, что его никогда не было в моей жизни. Я даже не могу вспомнить, как он выглядел.

Мадж хихикнула:

– Что ж, этот ребенок уж точно есть в твоей жизни… Ну что же ты, кричи! – произнесла она, когда лицо девушки в очередной раз исказила гримаса боли. – Все равно тебя никто не услышит. По соседству живет глухой старик, а на улицу не долетает ни звука.

– Я пока постараюсь не кричать – мне не настолько плохо. Большинство родов на моей памяти проходили намного тяжелее, чем мои.

Время тянулось ужасно медленно. Оливия услышала детскую возню на улице. Раздался стук во входную дверь, но Мадж никак не отреагировала на него. В одном из соседних домов пела женщина, ее чистый голос далеко разносился в неподвижном вечернем воздухе: «Не дайте камину погаснуть…»

Оливия вспомнила, что эту песню часто пели солдаты во Франции. По вечерам, когда стрельба прекращалась, она долетала с боевых позиций посреди изрытых воронками полей, и иногда персонал госпиталя и пациенты присоединялись к пению. Эта песня звучала и в ту ночь, когда они с Томом любили друг друга в темном сарайчике…


… Она вспомнила, каким красивым было в тот вечер небо: высоким, цветом напоминающим сапфир и усыпанным мириадами мерцающих звезд. Убывающая лупа была похожа на дольку лимона.

Несмотря на лунный свет, было все же достаточно темно, чтобы не видеть следы войны на полях, на которых за последние годы погибли миллионы людей. Днем эти места представляли собой море засохшей грязи, изрытое зигзагами окопов и опустевшее после того, как линия фронта передвинулась дальше на восток.

На горизонте, там, где сейчас шли бои, можно было разглядеть султаны белого дыма – это падали снаряды, убивая все новых людей. Время от времени дым окрашивался в оттенки красного – это означало, что загорелось очередное здание. Зарево пожаров делало ночь еще более красивой – казалось, что где-то на краю земли трепещут на ветру гигантские свечи. На фоне светлого неба можно было различить черные силуэты изломанных деревьев, напоминающие фигуры безумных танцоров.