— Мечтала взаимно… — вздохнула я.

— Спать! — завопило внутри. — Ты теряешь себя, идиотка, с этой любовью!

Теряю… — согласилась я. — Она сломала внутреннюю гармонию, заставила сомневаться, потребовала взглянуть на себя глазами мужчины. Как всё запущено! Годы прожиты в обнимку с классиками ради главной достойной цели — богатства внутреннего мира, с вершиной морального кодекса строителя коммунизма. А о красоте внешней — чуть у Пушкина, чуть у Чехова. Только в пристяжных летела тайная мечта о принцах, а им нужно соответствовать… и не на трибунах, а на каблуках. Как пошло и низко всё это было бы ещё вчера, а сегодня Незнакомка господина Блока полностью заполнила весь экран.

Я включила свет и подошла к зеркалу. Посмотри на себя, строитель коммунизма. Всё среднее: рост только чуть выше. Грудь есть, но как у моделей Праксителя, а не как у секс-бомб, фигура со стандартными параметрами, кожа — не белый мрамор, просто есть… чёрные, как смоль, с упругими локонами волосы самой нравятся, а мужчинам подавай даже не натуральных, а крашеных блондинок. Только зелёные глаза вытаскивали из этого унылого однообразия. И всё это скрыто под джинсами и свитерком — одеждой «унисекс». Вспомнила как, надев впервые платье-подарок, ощутила в себе незнакомое доселе чувство воссоединения с потаённым «я». Женщина во мне проснулась и удивилась своему отражению.

Стала понятней мама, которая зимними вечерами открывала створки шкафа и принималась примерять многочисленные платья и туфли. Папа начинал нервничать, наблюдая чудесное перевоплощение: из колхозницы в телогрейке и сапогах, как из невзрачной куколки, появлялась прекрасная бабочка. Только полёт её ограничивался стенами дома.


Так не оригинально, в мучительных сомнениях, нашла я своего героя в первое же заседание совета. Раньше я сталкивалась с ним в коридорах альма-матер и ничего, не зацепило, а тут после первых его слов поздравления с началом учебного года стало понятно без сомнений — это он! Амур зло пошутил надо мной: это было равносильно любви к недостижимым актёрам или героям. С фигурой атлета, невероятным обаянием, любезный и общительный со всеми и не близкий ни с кем, Сергей был окружён тайной. Лорд Байрон. Он и внешне походил на поэта. Где-то я проговорилась — второе имя пошло в народ. Любовь дала толчок творческим талантам, газета засияла блеском новоиспечённых афоризмов и приколов, авангардизмом красок и карикатур. Так сублимировалась моя любовь. Даже Оля не заметила моё падение.

— В самого Лорда? — сказала бы она. — Не оригинально. И ты туда же…


Почти весь третий курс я страдала в полном одиночестве, проклиная «день и час, в который встретила я вас». Почти излечившись от комплекса неполноценности, я чувствовала его новое пришествие. Кончилось золотое время свободного от любви сердца. Все подружки продолжали порхать бабочками по цветкам лёгких влюблённостей, постоянно обсуждать свои «смертельные» страсти, и я старалась не быть исключением, но имя Сергей навсегда стало для меня табу.

Очередное веселье в общаге:

— Девчонки, я влюбилась! Вчера в спортзале физики в волейбол играли. Там один такой… с узенькой попкой… Высокий… Жаль, ко мне спиной играл. Верите, ночь не спала. Имя! Дайте имя! Пропадаю я, — приставала ко всем Маша.

— А я знаю, но не скажу, пока твоя стильная майка не будет на мне на следующей дискотеке…

Перед дискотеками всех девчонок охватывало лёгкое тряпичное помешательство.

— Ты уже обещала кому-нибудь своё голубое платье? А джинсы? Я дам тебе зелёный костюм. Он очень тебе идёт. Замётано. Майку даёт мне Маша, я её знакомлю с её мечтой — узенькой попкой.

— А я больше ждать не буду, и сама подойду к этому гаду на белом танце!

Эмоциональный подъём держался до начала танцевальных вечеров, потом начинался «разбор полётов». Но чаще нравились одни, а им — другие. Пострадав с неделю, втягивались в новую интрижку. После первого дня, когда стрела Амура продырявила моё сердце, я ещё некоторое время сопротивлялась её поражающему действию, но потом пришлось полностью исключить себя из общей вакханалии влюблённостей и флиртов. Всю меня заполнил единственный образ — Он. Остальные продолжали, казалось, легко любить, шутя, жениться, даже детей рожать, а я молча несла свой крест тайной любви. Всё так же по пятам ходил, цитируя Кастанеду, Игорь, за Олей, моля о прощении, Альберт. И внешне ничего не изменилось, только чаще стали проявляться перепады настроений. На Сергея я сначала боялась поднять глаза и только огромным усилием воли заставляла себя быть естественной и обычной коммуникабельной Женькой, находчивой, остроумной, владеющей любой ситуацией.

Зато на литературных кружках я теперь с завыванием читала «упаднические» стихи, как их называли в недалёком прошлом, или смеялась совершенно в неподходящем месте. С Олей мы стали реже встречаться: репетиторы по языкам съедали всё её свободное время. Так распорядился отец.

— Женя, умоляю, давай ходить к ним вместе, — упрашивала меня Оля.

— Оль, ну где я возьму такие бабки? — с сожалением отказывалась я.

— Может, мне папу попросить?

— Оля, не унижай меня спонсорством. Тебе это нужно, а мне зачем? — недальновидно возражала я.

К тому времени мы уже были извещены «свыше», что Оля на лето уедет с родителями в круиз. Оля умоляла поехать с ней, но я приказала ей выбросить эту идею из головы:

— Не делай из меня бедную компаньонку.

И она со слезами на глазах уже заранее готовилась к разлуке.

— Приходи в редакцию, мне без тебя так непривычно рифмовать всякую чушь. Пропусти сегодня свой французский, посмеёмся, как всегда, — уговаривала её и я.

Нет, она оставалась навеки зомбированной авторитетом своего обожаемого отца. Жизнь разводила нас в самый неподходящий момент. Иногда хотелось излить ей свои страдания, как раньше, с юмором и приколами, но что-то внутри меня подсказывало: смешно и просто уже не будет.


Бабушка Вера всё реже чаёвничала по вечерам со мной и если появлялась, то продолжала клеймить Дашуткиного сына:

— Стыдится он её, а мне жалко бедолагу: с таким трудом вырастила своё чадо, а теперь стала не нужна. А Даша всё ждёт, что пригласит нас к себе, хоть сорняки пощипать на газоне или деньжат подбросит. И картошку из деревни мы всю с ней съели. Ты уж не обессудь, Женя, попроси отца подбросить нам продуктов.

— Не переживай так, бабулечка, папа звонил в деканат, передал через Кира Ниловича, что как всегда привезёт нам много всего на следующей неделе, — успокаивала её я.

Теперь я чаще бывала в гостях у Кокоши: оставаться дома одной не было сил. Папа по приезде нашёл меня какой-то не такой, похудевшей окончательно.

— Доча, может, возьмёшь академический отпуск, побудешь дома, отъешься? — с беспокойством, не свойственным ему, предлагал он. — Одни глаза остались. Мама уже успела после лета соскучиться по тебе, ждёт не дождётся на каникулы.


Зимние каникулы в деревне, вместе с Олей, ура!? Увы, особой радости от данного факта не возникло. Болезнь обещала стать затяжной, но родной дом всё-таки отвлёк от неё. Мы до упаду смеялись над двумя козлятами, которые после рождения жили в доме, и своими выкрутасами могли рассмешить даже мёртвого. К этому времени вывелись и цыплята — стайка жёлтых комочков. Вся живность носилась по комнате наперегонки: цыплята с писком, расправляя маленькие крылышки, а рядом скакали козлята, взбрыкивая и показывая чудеса виртуозности. Ещё мы ходили в дальние походы на лыжах, вдоль леса, наслаждаясь тишиной и покоем занесённых снегом просторов.

Приехали в гости к родным и мои друзья: брат Иван с сестрой Ниной. Они присоединились к нам и немного развеяли мою глубоко спрятанную тоску. У Оли даже завязался нешуточный роман с Иваном, балагуром и шутником. Он был старше нас года на три. После школы поступил в техникум, потом устроился на хорошую работу, и сестра пошла по его пути. У неё уже намечалась свадьба, а Иван превратился в стильного и интересного мужчину, который скоро должен был получить от производства квартиру, чем жутко гордился.

Олино сердце вдруг раскрылось этому простому парню по непонятной ей самой причине. Наблюдая их счастливые лица, я понимала, что такого мезальянса её отец никогда не поймёт.

— Женечка, теперь я знаю, что такое любовь. Она не выбирает принцев, она просто приходит, и у тебя вырастают крылья. Никак не ожидала встретить её здесь. А случилось, как в русской сказке. Хочется остаться среди этой красоты и любить, любить… Так жаль, что никогда не решусь на это. И как объяснить всё Ванечке?!

Два дня шёл снег, большие белые хлопья тихо падали на землю, а ночью подморозило. Утром все деревья покрылись инеем. Наш дом стоял на окраине села, и не было на снежном покрывале ни единого следа. Мы стояли с Олей на крыльце в немом восторге. Картина сказочная. Скрипнула калитка, появился Иван в белом тулупе. Сказка продолжалась. Он, молча, подошёл к нам, с тоской посмотрел в глаза Оли и сказал:

— Столько красоты в последний день!

Я пригласила его в дом. Стол к завтраку уже был накрыт. Иван, не отрывая глаз от Оли, пообещал зайти вечером попрощаться и ушёл.

— Я этого не выдержу, я так хочу его! Женя, свяжи меня вечером и не выпускай!

Мама достала тёплые вязаные кофты, два белых тулупчика и попросила сходить в лес за еловыми ветками для бани, потому что отец решил побаловать нас на прощание истинно русской парной.

Мы брели в огромных валенках по колено в снегу по направлению леса и молчали, боясь нарушить оглушительную тишину. Я заговорила первой:

— Оля, почему Ваня? Он простой работяга, правда, несомненный лидер и добьётся многого, но чем он лучше твоего одно… извини, Альберта?

— Не знаю… Ваня живой, а тот красивый, но похож на манекен. Почему Ваня? Не знаю. Эта природа и тишина пробудили внутри меня что-то неведомое и потаённое. Жень, я хочу конкретного мужчину впервые в жизни, — прошептала Оля. — Именно Ивана, кажется такого же первозданного и чистого, как всё вокруг. Я жду вечера и жутко его боюсь, мистически чувствую, что только он моя половинка на этой огромной земле. И ещё он напоминает мне артиста Вячеслава Тихонова. Только не смейся.

Если бы она узнала о моём чувстве к Лорду, точно бы рассмеялась. А какие они на самом деле?

— Ну, что ты молчишь? — спросила Оля, дёрнув меня за рукав.

— Думаю… Ваня — Тихонов?! Тот, который разведчик или тот, который колхозник? У него много ролей. Ты и впрямь в мистическом бреду…

— Всё-таки не удержалась от колкости. Ты просто привыкла к нему с детства, а ты присмотрись.

Пока мы шли домой уже с ветками ели, я всё больше и больше находила сходных черт. Вот какой ты, Ваня, в глазах своей любви. А кого он видит в Оле? Наверно, просто её саму, фею мечты и романтики. А ведь когда-то и я чуть-чуть была влюблена в сильного, справедливого, сумевшего стать лидером ещё в детстве Ваньку.

Сначала пошли в баню мама с папой: мы бы не выдержали первых огненных струй пара, насыщенного мятой и еловым ароматом. Стол заранее был накрыт, потому что для папы баня была священнодействием. Мы слышали его и мамин ор, значит, папа валялся по снегу, увлекая маму. Мама всегда жаловалась, что когда-нибудь у неё разорвётся сердце. После бани они садились за стол и долго чаёвничали. Мама пила чай с мёдом, а папа свои настойки.

Пришла и наша очередь. Оля впервые улеглась на полку и сразу разомлела. Я стегала её белое тело веником, и оно становилось красным. Впервые я видела румянец на лице феи. Потом принесённым в ведре снегом осыпали себя прямо в бане. Визгу тоже хватило.

— Женя, ты иди, а я полежу пока здесь, без пара, продлю благодать. Повторится ли она ещё когда-нибудь?

Мы уже перепились чаем, папа перепробовал все настойки, а Оля не приходила. Я выглянула на двор и остолбенела. Темень непроглядная, небо усыпано звёздами, на скамейке возле бани сидит моя подружка в распахнутом на груди тулупчике, а перед ней стоит на коленях Иван. Пришлось тихо нырнуть обратно в дом.

Папа с мамой ушли спать. Я забралась на широкую лежанку в светёлке и задёрнула занавеску. Не было для меня на всей земле более уютного места. Столько книг было прочитано здесь, пролито слёз, испытано печалей и восторгов. Что же будет с Олей?! Тихо скрипнула дверь, и моя загулявшая подружка предстала передо мной во всей красе.

— Я уже хотела идти и спасать тебя. Хорошо, что папа быстро сморился и заснул… Залезай и рассказывай!

Оля счастливо вздохнула и зашептала на ухо:

— Представляешь, я только вышла из бани, едва запахнувшись, как появился Ваня. Я от неожиданности хлопнулась на скамейку. Спасибо твоему отцу, очистил её от снега, иначе бы моя попа оледенела. Ваня встал на колени, распахнул тулуп, потом кофту… Такое блаженство, Женя! Шёл пар, а он целовал мою грудь, я становилась женщиной от одних поцелуев… Потом… мы очутились в бане. Мне больше никогда не испытать такого… Я не могу остаться с ним. Почему я не могу?! Я умру без него.