Наконец Тополян замолчала, торжествующим взглядом обводя лица своих собеседниц. Черепашка выразительно посмотрела на Светлану, едва заметно покачав головой, как бы давая понять, что она не верит ни одному ее слову.

– Ладно, давайте расходиться, – решительно встала Лу, которой надоели безумные фантазии Тополян. – А то наши мамы там наверняка уже друг друга обзванивают…

– Ой, а моя бабушка ни одного телефона не знает! Стопудово дико волнуется! – спохватилась Зоя.

Ей захотелось побыть одной, чтобы разобраться в тех потрясающих новостях, которые свалились на ее голову за последние несколько часов.

Увидев на пороге внучку, с виноватым видом переминавшуюся с ноги на ногу, Татьяна Ивановна вымученно улыбнулась:

– Пришла? Где же ты так задержалась, Зоенька? – Бабуля усиленно пыталась изобразить, что ни капельки, ну ни капелюшечки даже не волновалась, но Зоя-то знала, что это не так, и ей было стыдно.

Из комнаты еще не выветрился запах валерианы, а на диване валялся недовязанный голубой свитер. Бабуля свято верила в то, что вязание успокаивает, и при всяких внезапно случающихся переживаниях хваталась за него, как за спасительную соломинку. Но как только волнения оставались позади, она тут же зашвыривала злополучный свитер подальше. Зоя подозревала, что этой вещи не суждено быть довязанной никогда.

Она позвонила Черепашке уже поздно вечером, а перед тем как позвонить, долго лежала на диване, уставясь в одну точку. И все думала, думала, думала…

– Люся, привет, это я, Зоя. Ты еще не спишь? – начала она извиняющимся тоном. – Знаешь, я все поняла!

– Что ты поняла? – не сумела сдержать зевок Черепашка.

Она смертельно устала после сегодняшнего вечера откровений и очень хотела спать.

– Ну, помнишь, ты сказала там, в кафе, что слабого человека простить можно?

– Ну-у, да… помню. И что из этого?

– Я поняла… – повторила Зоя. – Вадик – он очень добрый на самом деле, очень славный, но он… слабый.

– Та-ак… И в чем же она выражается, эта его слабость, по-твоему? – По тону Черепашки было слышно, что она начинает заводиться.

– Ну, понимаешь, я уверена, что он сам переживает в душе из-за того, что сделал, не может не переживать… Просто он не смог устоять против соблазна рассказать кому-то, как я его люблю… и даже вот стихов насочиняла… Вадим очень зависит от своих… недостатков, вот в этом и состоит его слабость!

Зоя говорила так эмоционально и искренне, что Черепашка поняла: она сама горячо и свято верит в то, что говорит, и разубеждать ее, все равно что плевать против ветра.

Вслух же Люся ответила:

– То есть, если я правильно поняла, ты хочешь сказать, что по моей теории Фишка достоин всяческого прощения, потому как не со зла он, а исключительно по слабости?

– Да, конечно! – обрадовалась Зоя. – Я знала, что ты со мной согласишься! Я-то на него вовсе не сержусь, но мне приятно, что ты на моей стороне!

– Ну-ну… Ладно, до завтра, – попрощалась Люся, нещадно зевая.

Положив трубку, Черепашка постояла в нерешительности, не зная, что ей делать дальше.

«Да-а уж, воистину блажен, кто верует…» – Она вздохнула, постояла еще немного, покрутила головой, как бы сетуя про себя, что родятся же на свет такие наивные и вообще не от мира сего люди, еще раз вздохнула и отправилась спать.

12

Как вести себя в присутствии предмета своей любви, Зоя решительно не знала. На уроках она уже избегала встречаться с ним взглядом, ожидая, что он сам как-то проявит свой интерес к ней. Заговорит ли, позвонит или еще как-то… Но ничего не происходило. То есть совсем-совсем ничего. Конечно, иногда Зоя позволяла себе полюбоваться своим любимым, но только издали, тайком. Неизвестность изводила ее, мешала дышать, мешала жить. В минуты особого уныния Зоя напоминала себе слова Тополян тогда, в кафе, и в ее душе немедленно расцветали розы, и сердце замирало от радостного предчувствия.

«Наверняка он что-нибудь придумает, ведь я же ему нравлюсь, все-таки нравлюсь, просто он не хочет торопить события и афишировать наши отношения. Я и так наделала ненужного шума своими стихами…» – по привычке оправдывала она Фишкина в такие минуты.

Зоя даже не замечала, что уже винит во всем себя. Так уж она была устроена.

Пока Зоя мучилась сомнениями, Фишкину на самом деле было просто стыдно. Элементарно стыдно, и это был факт, не поддающийся опровержению. Как ни парадоксально это звучит.

После откровенного разговора с Зоей в «Макдоналдсе» Лу на следующий же день затащила Фишкина в уединенный уголок под школьной лестницей и высказала ему все, что она думает о нем и о его поступке, причем не стесняясь в выражениях и называя вещи своими именами. Лу справедливо полагала, что в подобных случаях реверансы ни к чему и подлецу надо сказать в лицо, что он – подлец. Обязательно. Естественно, она упомянула и о том, что блокнот со стихами уже не принадлежит Фишкину, а возвращен хозяйке. И что Зоя полностью в курсе происходящего.

К удивлению Лу, Фишка угрюмо молчал. Он не пытался ее перебить, не стал оправдываться или, наоборот, обвинять Лу и Черепашку в том, что они лезут не в свое дело. Нет, ничего подобного не было. Он просто стоял молча, словно выслушивал приговор, и только кашлял, непроизвольно поднося руку к горлу.

Фишка чувствовал себя плохо. Его мать, Вера Григорьевна, несколько раз записывала его к доктору в районную поликлинику, но Вадим ни разу не попал в кабинет врача: то ему было лень, то погода не позволяла, то находились более важные, как он полагал, дела. Проглотив горы таблеток, Вадим понял, что без врача не обойтись. Тем более что приступы кашля донимали его все чаще. К тому же он утаивал от матери то, что у него стала подниматься температура. Ненамного, но все же поднималась. А температуры, даже самой незначительной, Фишкин боялся больше всего на свете. Стоило ему чуть простыть, как ему казалось, что он уже умирает и никто не в силах его спасти.

Будучи не особенно злым человеком, Фишкин лично против Зои ничего не имел. Да и что он мог иметь? Ничего плохого, если разобраться, она ему не сделала, даже совсем наоборот. Своей слепой любовью Зоя лишь утвердила Вадима в сознании собственной, как теперь говорят, харизмы и значимости. Теперь его и без того неслабая самооценка резко подскочила, и когда Фишкин читал Зоины стихи о себе любимом, то думал в первую очередь не о ней и не о нравственной стороне своего поступка, а лишь о себе самом. Можно предположить, что Фишкин просто не дал себе труда подумать о Зое, потому как не привык этого делать. В смысле, думать о ком-то еще, кроме себя.

Яростная отповедь Лу отрезвила Вадима. Тем более что слова, срывавшиеся с ее губ, были совсем нелицеприятными! У него хватило ума не возражать, а взглянуть на произошедшее как бы со стороны, другими глазами. Фишкину стало стыдно чуть ли не первый раз в жизни. Во всяком случае, это состояние было для него совершенно новым.

И он, так же как и Зоя, не знал, как вести себя с ней, потому что при взгляде на нее испытывал неприятное, обжигающее все внутри чувство стыда и еще… жалости.

Дома Фишкин снова сунул градусник под мышку, благо предки еще были на работе и он мог не опасаться маминых охов и причитаний. Ну так и есть: тридцать семь и четыре!

«Придется к врачу тащиться. Ну что за напасть такая!» – с досадой подумал Вадим.

Он панически боялся всего связанного с врачами, больницами и процедурами. Вечером, когда вся семья Фишкиных была в сборе, Вадим, как бы между прочим, чтобы не вызывать лишних расспросов, попросил Веру Григорьевну:

– Кстати, ма, ты запиши меня к врачу-то, пожалуйста… Нет, я в этот раз обязательно схожу, ну правда! А то таблетки не помогают почему-то. Может, они все поддельные, а?

В понедельник, к своему великому огорчению, Зоя обнаружила, что место ее любимого пустует. Весь день мир вокруг нее казался скучным и серым, как залитый дождем асфальт. Так продолжалось и во вторник, и в последующие дни. Как хотелось Зое набрать номер, который она знала наизусть, и услышать любимый голос! Ей нравилось фантазировать, что бы она сказала Вадиму, если бы они вдруг поговорили.

«Я не сержусь на тебя, Вадик, я же все понимаю и прощаю тебе любую вину… Потому что люблю тебя… Хотя, конечно, ты причинил мне сильную боль, но все это такие мелочи по сравнению с моей любовью…» – так хотела сказать Фишкину Зоя.

Ну, или что-нибудь в этом роде. Но она так и не решилась этого сделать.

В пятницу во время урока литературы в девятый «Б» заглянула школьная докторша, Виолетта Сергеевна, симпатичная блондинка в белоснежном нейлоновом халатике. Попросив у Люстры разрешения войти, она повернулась лицом к классу и объявила:

– Небольшое сообщение, к сожалению нерадостное. Ваш одноклассник, э-э-э… – заглянула она в какой-то листок, – Фишкин Вадим находится в туберкулезной больнице. Пока только на обследовании, – поспешила добавить врач. – В связи с этим районная санэпидстанция обязана провести в вашем классе дезинфекцию. Скорее всего завтра. Просьба ко всем: присутствовать на уроках. – Она помолчала и добавила: – Да, и еще: вам придется сделать флюорограмму, сейчас раздам направления. И желательно поскорее. Это в ваших же интересах. Вопросы есть?

– А зачем дезинфекцию, он же только обследуется? – выскочил неугомонный Ермолаев. – Может, у него и нет ничего?

– Мы обязаны провести санобработку помещений и выдать всем вам профилактические таблетки, – развела руками доктор. – Вы можете поступить как угодно – принимать их или выбросить в мусорное ведро, дело ваше, но мы, медики, должны сделать все как положено.

– Виолетта Сергеевна, а вы можете нам сейчас поподробнее про туберкулез рассказать, ну, в порядке ликбеза? – снова встрял хитрый Ермолаев.

– Ермолаев! Тебе никакой ликбез не поможет! Руки надо мыть чаще, – одернула его Люстра ледяным голосом.

– Вообще-то туберкулез передается воздушно-капельным путем, хотя руки мыть тоже невредно, Ангелина Валентиновна права… – улыбнулась докторша.

После ее ухода класс загалдел. Ребята, перебивая друг друга, стали вспоминать, кто и насколько тесно общался с Фишкиным.

– А я у него в буфете сосиску откусывал, блин! – схватился за голову Кузьмин.

– Подумаешь, один раз откусил! Я вообще с ним сижу! И каждый день, между прочим! – запаниковал Володя Надыкто и покосился на Наумлинскую.

«Еще и с Иркой целовался… Вот караул будет, если мы с ней заболеем!» – подумал Надыкто и окончательно перепугался.

– Я не хочу никакую флюорограмму! – побледнела Тополян, про себя с ужасом вспоминая, как Фишкин прижал ее к стене и орал прямо ей в лицо, а потом дико закашлялся. – Я боюсь, а вдруг найдут что-нибудь?

– Да, стремно… Мне тоже не кайф таблетки глотать, а с другого боку, так вроде надо бы, а то мало ли что… – приуныл даже непотопляемый Ермолаев.

Люстра громко забарабанила указкой по учительскому столу, призывая учеников к порядку:

– Иди-ка, Ермолаев, к доске, любознательный ты наш! И расскажи нам, что ты знаешь о творчестве Чехова!

Юрка состроил скорбную мину, не спеша вышел на середину класса и, немного подумав, выдал печальным голосом:

– Я знаю, что Антон Павлович Чехов… тоже болел туберкулезом! И даже умер от него в расцвете своей творческой деятельности!

Зоя все это время находилась в состоянии шока. Она плохо воспринимала то, что происходило вокруг. Голоса Люстры, Ермолаева, гомон класса доходили до нее, будто бы через толстый слой ваты. В мозгу билась одна-единственная мысль: «Вадик в больнице, ему плохо».

Она повернулась к Лу и Черепашке, как бы ища у них помощи. На перемене девушки сами подошли к Зое. В Люсиных глазах за огромными очками таились тревога и сочувствие, зато Лу была настроена скептически.

– Не вижу повода для рыданий, – заявила она, – и париться на эту тему не собираюсь. И тебе, Зойка, не советую. Ничего с твоим ненаглядным не случится, небось бронхит обычный подхватил. Так это с кем не бывает?

– Лу, зачем ты так? Насколько я знаю, в туберкулезную клинику с бронхитом не кладут… Я чувствую, что-то серьезное у него… – запричитала Зоя. – Что же делать-то? Я помочь ему должна, только как, как?

– Угу, сходи к нему, сходи… Сопли ему утри, на горшочек посади… Блин, у тебя крыша окончательно съехала? А-а… надоело! – Возмущенная Лу безнадежно махнула рукой. – Мы с тобой будто на разных языках разговариваем…

– Я знаю одно: ему плохо, человек, которого я люблю, в беде, Лу! Люся, а ты со мной или… тоже против?

– Я не против… но и не совсем с тобой, Зоя. – Рассудительная Люся сделала паузу, собираясь с мыслями, и продолжила: – Ну, чем конкретно ты можешь ему помочь? Бананов принести, йогуртов всяких… и все! Думаю, Фишке не особенно прикольно будет, если ты явишься и начнешь вокруг него крыльями хлопать, как клуша. И потом, не забывай, что он самолюбив не в меру. А если ты увидишь его в таком беспомощном состоянии, прикинь, какой удар по его самолюбию… Ничего хорошего из этого не выйдет, это уж точно!