— Ну вряд ли я сгожусь. Я далеко не так безгрешна, как вам кажется, Вера Афанасьевна.

— Нет, нет, вы абсолютно безгрешны. Знали бы вы, что говорят о вас в городе. Да вы, вероятно, знаете.

— А что говорят? — не без испуга спросила Мария Лукьяновна, но тут же вспомнила, что о постыдном поступке дочери пока никто не знает, и успокоилась.

— Тащит на своих плечах весь дом. Двух замечательных девочек вырастила. Больную мать содержит в любви и заботе. Сад развела райский. Ну и прочие мелочи: готова снять с себя последнюю рубашку и отдать страждущему. Словом, вы, Мариечка Лукьяновна, настоящая русская женщина с большой буквы. О таких, как вы, писали Некрасов с Толстым и все остальные русские классики.

— Я такая же, как и все. Ничуть не лучше и не хуже.

— Ну, это вы бросьте, Мариечка Лукьяновна. Тем более что вам все равно не отвертеться от моей исповеди. Скажите откровенно, я не очень утомляю вас своей болтовней?

— Что вы, Вера Афанасьевна. Я так рада побыть в вашем обществе.

— Тогда слушайте меня внимательно. — Вера Афанасьевна привстала и расправила свою гофрированную юбку, поправила оборки на открытой красной кофточке. Ей было за сорок, но она все еще продолжала изображать из себя молоденькую девушку, хоть и была грузновата. «Как ни странно, но ей это идет, — подумала Мария Лукьяновна. — Наверное, потому, что Волоколамова искренне добра и бесхитростна».

— Когда Настене было три годика, мой Петюнчик увлекся актрисочкой из местной оперетты. Вы должны помнить ее — Малахова. Изабелла Малахова. Помните, Мариечка Лукьяновна?

Мария Лукьяновна кивнула из вежливости. Она не любила оперетту как жанр и никогда не была в местном театре.

— Так вот, мой Петюнчик сначала таскал туда меня, тем более что я обожаю всяких «Сильв», «Мариц», «Принцесс цирков». Современные же оперетты просто не перевариваю. Раз мы с ним сходили на «Черемушки», потом еще на какую-то ахинею, где по сцене скакали девицы в брезентовых комбинезонах и мужики в резиновых сапогах и шахтерских касках. Тут я сказала Петюнчику: «Ну, дорогой-любимый, с меня хватит. Сам иди, если хочешь». Он и пошел. Раз, два, десять, пятнадцать. Я тогда была такой дурехой. Думала: Петюнчику полезно отвлечься от его пыльной работенки — он в ту пору был освобожденным парторгом на цементном заводе. Я даже радовалась за моего Петюнчика, пока Райка Черемисина, пардон, Раиса Никифоровна, не сказала мне: «Подружка, натяни вожжи, иначе твой жеребец выскочит из загона и умчится в степь». Вы же знаете, какая хохмачка наша Раиса Никифоровна.

И снова Мария Лукьяновна кивнула, хоть и не была знакома лично с женой первого секретаря обкома Раисой Никифоровной Черемисиной.

— А у моего Петюнчика и этой Изабеллы Малаховой к тому времени дело зашло далековато, — продолжала свой рассказ Вера Афанасьевна. — Кто-то из наших общих знакомых видел их вместе в ресторане, кто-то на пристани. Рабочий день у Петюнчика был и тогда ненормированный, так что проверить, где он был, невозможно. Но я проверила, Мариечка Лукьяновна, уж будьте спокойны. — Глаза Веры Афанасьевны блеснули озорно и совсем не хищно. В следующую секунду она расхохоталась безудержно-весело и слишком громко для больничной палаты. И чуть не упала со стула.

— Ой, не могу, как вспомню… — Она смеялась до слез. — Мамуля, скажи, а ведь даже ты меня не узнала в том костюме, помнишь? Короче говоря, я нарядилась мальчишкой. Я тогда была как щепка — что спереди, что сзади. А выглядела так молодо, что билетерша не хотела пускать меня на вечерний спектакль. Но я прошмыгнула, когда она продавала программки. Села в амфитеатр. Как раз напротив той ложи, где обычно мы с Петюнчиком сидим. Погасили свет, занавес дали, а Петюнчика все нет и нет. Уже и эта кобылка на сцену выпорхнула, стала ноги выше потолка задирать. Я пригляделась в бинокль и вижу, что она смотрит не на ложу, а куда-то в середину партера. Ну я туда и навела окуляры. Ой, Мариечка Лукьяновна, ну и хохот меня взял — сидит мой Петюнчик в третьем ряду. Не Петюнчик, а какой-то цыган или купец старорежимный. Борода у него черная, клокастая, парик косматый. И это бы еще полбеды. — Вера Афанасьевна громко прыснула, достала из сумки платочек, прижала к щедро накрашенным глазам. — Пиджак на моем Петюнчике в белую и черную клетку. Помните, стиляги носили такие в пятидесятые годы? И где только он смог такой оторвать? Верите, Мариечка Лукьяновна, со мной от смеха истерика случилась. На меня со всех сторон зашикали, кто-то хулиганом обозвал. Я кое-как высидела первое действие, потом за кулисы рванула, притаилась за каким-то пыльным бутафорским не то шкафом, не то комодом и жду. Мариечка Лукьяновна, вы не очень утомились? А то так и скажите. Я не обижусь.

— Я вас слушаю, — машинально сказала Мария Лукьяновна.

Она на самом деле слушала Волоколамову, хоть ей было неинтересно. Дело в том, что у Марии Лукьяновны была развита привычка слушать. Одному Богу известно, каких трудов ей стоило выработать ее.

Вера Афанасьевна встала, покачиваясь на высоких каблуках, внезапно нетерпеливым движением скинула босоножки, оставшись босиком. Мария Лукьяновна невольно обратила внимание, что у нее очень некрасивые ступни и искривленные пальцы. Это открытие доставило ей некоторое удовлетворение — она не любила близких к совершенству людей, она их попросту боялась. Физический дефект способен даже Бога приравнять к простому смертному, думала она. В то же время где-то в глубине души Мария Лукьяновна пожалела Веру Афанасьевну — она сама периодически страдала от приступов подагры. Она знала на собственной шкуре, что это далеко не шуточная болезнь.

— Сижу я, значит, за этим картонным шкафом и вижу, как мой Петюнчик спешит мимо меня с большим букетом ранних фиалок, который предусмотрительно завернул в газету «Правда». Остановился возле кулисы, ждет, пока его пассия откланяется. Наконец она выбежала со сцены и с размаху кинулась Петюнчику на шею.

«Ты настоящий цыганский барон, мой слоненок, мой маленький жеребчик, мой любимый Казанова!» — воскликнула она, целуя его прямо в губы.

Петюнчик стоял и улыбался как настоящий болванчик. Потом она обняла его и увела в свою уборную. Тут я вспомнила, что моя Настена сидит одна-одинешенька — мама гриппом заболела и временно жила у сестры. Я схватила такси и помчалась домой. Что с вами, Мариечка Лукьяновна? У вас что-то заболело? — встревоженно осведомилась Вера Афанасьевна.

— Нет-нет. Просто я подумала о том, что поступила бы на вашем месте иначе. Я бы такой скандал закатила. Терпеть не могу, когда меня обманывают, предают, делают из меня посмешище.

Мария Лукьяновна почувствовала, что ей мало воздуха, и схватилась за грудь. Она невольно вспомнила, как долго и нагло обманывал ее Берестов, разыгрывая из себя верного любящего супруга.

— Мариечка Лукьяновна, но ведь Петюнчика прогнали бы с работы, если бы я закатила скандал. Да и из партии, наверное бы, выгнали. Что вы, разве я враг собственному мужу?

— Но ведь он вас так бессовестно обманывал. Это… это возмутительно. Такое невозможно простить.

Вера Афанасьевна смотрела на нее с удивлением и жалостью.

— Простить возможно все, Мариечка Лукьяновна. Мне мама с детства это твердит. Простишь — и на душе легко становится. А когда злишься… — Вера Афанасьевна тряхнула своими блестящими кудряшками и усмехнулась. — Увы, я тогда была молодая и совсем глупенькая. Я рассказала обо всем подружке, и та потащила меня к ворожее. Ой, Мариечка Лукьяновна, только не смотрите на меня такими осуждающими глазами. Я знаю, что я темная, необразованная женщина. Но я стараюсь, я тянусь к свету, в последнее время много читаю. Ну, наверное, не так много, как вы. Мне другой раз хочется с Настеной поболтать и похохотать. Они, когда с Мусей соберутся, всегда меня зовут. Втроем хохочем над всякой ерундой. Мариечка Лукьяновна, а вы, наверное, и не знаете, что в нашем городе знаменитая ворожея живет. Ведь не знаете, верно? К этой бабуле даже из Москвы и Ленинграда приезжают. Разумеется, женщины в основном. Хотя, говорят, и мужчины тоже.

Ну так вот, эта бабуля заставила меня рассказать все как на духу, — продолжала Вера Афанасьевна, усевшись верхом на стул, который придвинула к кровати Марии Лукьяновны. — Потом попросила фотографии.

«Я не могу заставить твоего мужа бросить ту женщину, — сказала она. — У нее очень сильная воля, и она мне не подчинится. Но я могу напустить на нее всякие хвори. Твой муж сам ее бросит — мужчины всегда бросают больных любовниц».

Бабуля сунула мне кусок горячего воска и заставила вылепить куклу, которую мы назвали Изабеллой. Потом она протянула мне длинную раскаленную булавку и сказала: «Вонзай ей в живот. Пускай она заболеет по-женски. Мужчины брезгуют такими женщинами. Это надо делать вот так».

Бабуля взяла другую булавку и резко воткнула ее в лежавший перед нею кусок застывшего воска.

Я зажмурила глаза и сделала, как она велела. И взвыла от боли — я промазала, булавка вонзилась мне в ладонь. У меня началась истерика, и ворожее пришлось накинуть мне на голову черный платок. Когда я затихла, она сказала: «Убирайся и больше никогда ко мне не приходи. Муж твой прав, что спутался с той женщиной — ты настоящая тряпка. Ни гордости у тебя нет, ни достоинства. Таким, как ты, нужно затворяться в монастыре».

Мария Лукьяновна случайно обратила внимание на выражение лица Веры Афанасьевны — оно у нее было серьезное и даже печальное. «Странная женщина, — пронеслось в ее голове. — Муж занимает такой высокий пост в городе, а она ворошит грязное белье. Да если кто-то узнает…»

— Бедная Изабелла все-таки загремела в больницу. И очень скоро, — прервал ее размышления голос Веры Афанасьевны. — С внематочной беременностью. Ей вырезали все женские органы, и Петюнчик ее бросил.

— Бог наказал, — вырвалось у Марии Лукьяновны.

— Что вы. Это я во всем виновата. Я по сей день не могу простить себя за это. Я бегала к ней в больницу тайком от Петюнчика. Беллочка оказалась такой душевной и всеми заброшенной. Бедняжка.

— Ну, я совсем не могу вас понять, дорогая Вера Афанасьевна. Ведь эта… негодяйка хотела разрушить вашу семью.

— Нет, Мариечка Лукьяновна. Просто она без памяти влюбилась в моего Петюнчика. Он у меня такой ласковый, такой нежный. Редкий мужчина.

— И вы простили ему эту… историю?

— Ну да. Собственно говоря, особо нечего было прощать. Ведь у Петюнчика и в мыслях не было бросать нас с Настеной и жениться на этой Изабелле Малаховой. Ну, во-первых, в таком случае для него бы навсегда закрылись все двери высших эшелонов власти, а во-вторых, он к нам с Настеной по-настоящему привязан. Изабелла призналась мне, что он с самого начала их знакомства говорил, что дороже жены и дочери у него нет на свете людей. Мариечка Лукьяновна, так вы думаете, я не виновата в том, что случилось с Изабеллой Малаховой?

— Я не верю гадалкам и ворожеям. К тому же считаю, человек должен сам распоряжаться своей судьбой, а не прибегать к помощи посторонних людей. Я всегда все решала и делала сама.

Она вздохнула и посмотрела украдкой на часы. До обхода осталось десять минут.

— Вы сильная. И очень мужественная. Мусенька вся в вас. Очень целеустремленная и самостоятельная девочка. Не то что моя Настена. Пожалуйста, передайте ей, что нам ее очень не хватает.


— Мария-Елена, с этим делом нам придется повременить. Ты слышишь меня, моя девочка?

Вадим поднял ее над собой на вытянутых руках. Он сделал это не без усилия над собой — оргазм достиг той точки, когда владеть собой почти невозможно.

— Почему?

Он положил ее рядом, накрыл ладонью горячее трепещущее лоно.

— Ты сама еще ребенок. Я хочу сперва вынянчить тебя, а уж потом мы будем вместе растить наших детей.

— Разве у тебя не хватит сил нянчить нас обоих?

Она коснулась рукой его груди, скользнула ниже. При этом пальцы Муси делали такие движения, словно она пыталась что-то слепить из его плоти.

— У меня много сил, Мария-Елена. Но я бы хотел их все отдать тебе.

— Какой ты эгоист. — Она весело и задорно рассмеялась. — И все равно я сумею тебя уговорить. У нас родится сын. Он будет похож на тебя как двойник. Он и будет твоим двойником. Он заменит мне тебя, когда ты поднимешься в небо. Хотя тебя, наверное, никто не сможет заменить.

— Мария-Елена, ты совсем ничего не ешь. Я очень тревожусь за тебя. В чем дело?

Ее рука теперь ласкала низ его живота. У него было ощущение, будто ее нежные пальцы проникают внутрь и делают там что-то невообразимо приятное. У него было немало женщин, среди них встречались и довольно искушенные в любовных ласках. Но эта невинная неопытная девчонка превосходила их всех своим умением не просто возбудить, а еще и удовлетворить в нем желание.

— Я сыта. Как ты не можешь понять, что я сыта? Ты каждую секунду кормишь меня любовью. Ты просто пичкаешь меня ею. Я скоро превращусь в одну любовь.