— Проходите, присаживайтесь. Если хотите помыть руки, вход в ванную из спальни, это дверь направо, — проговорил он, наполняя водой стеклянный графин. — Вы будете кофе?

— С удовольствием, — ответила Эдит, хотя обычно предпочитала чай. Она прошла через раздвижную стеклянную дверь в спальню — небольшую комнатку, которую почти целиком занимала кровать, покрытая легким светлым покрывалом, и большой старинный гардероб.

Мельком она увидела на тумбочке фотографию, на которой были изображены молодые мужчина и женщина, одетые по моде шестидесятых годов, но из деликатности не стала задерживаться и сразу прошла в ванную. Ванная отличалась чистотой и порядком. Но, ополаскивая руки, Эдит подумала, что здесь не чувствуется присутствия женщины — нет ни цветов, ни безделушек. Но без них эта квартира в большей степени отражала личность своего хозяина. Эдит подумала, что, имей она возможность сама выбрать себе жилье, то подыскала бы что-то вроде этой мансарды.

Когда она вернулась в гостиную, Мэтью успел поставить на стол две чашки кофе, открыл коробку конфет и порезал кекс. Эдит с аппетитом принялась за угощение, не чувствуя никакой скованности. Чем дальше, тем сильнее овладевало ею ощущение, что она уже была здесь когда-то и с хозяином тоже знакома давно. Даже молчание не вызывало неловкости. Впрочем, она должна была сразу прояснить один вопрос.

— Скажите, мистер Смит…

— Пожалуйста, называйте меня Мэтью, — попросил он. — А мне можно называть вас Эдит?

— Вы вчера меня об этом забыли спросить, лукаво улыбнулась она.

— В самом деле? Простите мою забывчивость.

Но, знаете, у меня такое чувство, что мы с вами уже давно знакомы, — сказал он, поглядев ей прямо в глаза.

Эдит не стала говорить, что и у нее возникло точно такое же чувство, и вместо этого перешла к своему делу:

— Так вот, Мэтью. Вы, значит, проследили за мной вчера от станции? Не думаю, что это было очень красиво с вашей стороны.

— Я бы на вашем месте подумал то же самое, — сказал он. — Но на самом деле я навещал одного знакомого, который живет в Пилбеме.

— А как его фамилия? — полюбопытствовала Эдит. — Я, кажется, знаю весь Пилбем из бабушкиных рассказов.

— Это Лесли Райт. Он автомеханик, но сейчас сидит без работы. Я давно его знаю, вот и попросил, чтобы он посмотрел мою машину.

Нужно кое-что отрегулировать.

Да, Эдит слышала от бабушки о Лесли Райте. Она говорила, что Лесли постоянно теряет работу из-за своей склонности к выпивке.

— Ну вот, а потом просто сделал небольшой крюк и увидел вас в саду под магнолией. Вы играли с девочкой…

— Да, это малышка Ви. Моя бабушка организовала детский сад взаимопомощи, и соседи приносят к ней детей, когда отлучаются по делам, — пояснила Эдит и тут же подумала, что вряд ли стоило вдаваться в такие подробности.

Но в глазах Мэтью промелькнуло какое-то непонятное выражение. Эдит даже и не догадывалась, до чего странное испытал он чувство, услышав, что девочка — не дочь Эдит, как он подумал вначале. Но еще Мэтью неожиданно понял, что ему едва ли не жаль этого. Если бы Эдит была матерью, это придало бы ей только еще большее очарование в его глазах.

— Ваша бабушка — редкий человек, — сказал, улыбнувшись, Мэтью, и Эдит испытала теплое чувство, но тут же ее кольнула мысль, что он взялся писать ее портрет ради бабушки, а не ради нее самой. Хотя начал рисовать он ее еще в поезде, до знакомства с бабушкой.

Она сказала:

— Мне очень хочется сделать ей приятное.

Она много лет грустит, что не осталось фотографий ее матери, которую она очень любила. — Пусть он не думает, что она согласилась позировать ему от нечего делать.

Мэтью встал и подошел к стереопроигрывателю.

— Что бы вам такое поставить? — спросил он. — Вы какую музыку предпочитаете?

— На ваш выбор, — сказала Эдит.

Он, довольно кивнув, взял с полки диск.

Зазвучала проникновенная мелодия. Это был явно Бах, только Эдит не знала, что именно.

Но разве спутаешь с кем-то еще его неповторимую эмоциональную монотонность?

— Это чтобы создать нужное настроение. Я думаю, не стоит терять времени. Я не хочу вас долго задерживать, у вас, наверное, на сегодня была куча всяких планов.

— Нет, никаких особенных планов. Что мне нужно делать? — спросила Эдит, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Делать ничего не нужно. Вы сядьте на диван и просто слушайте музыку, а я расположусь здесь.

Он в два счета убрал со стола, принес большие листы бумаги и карандаши и через несколько минут весь ушел в работу, словно был в комнате один. Карандаш летал по бумаге, и Эдит казалось, что художник совсем не смотрит на нее. Потом он поднял голову и окинул ее внимательным взглядом.

— Можно попросить вас чуточку повернуть голову… Не туда, влево. Опустите глаза. Нет, смотрите прямо на меня.

— Как смотреть, весело или жалобно? — поинтересовалась Эдит.

— Прямо, но сдержанно. Да, так подойдет.

Теперь несколько минут терпения…

Он рисовал, Эдит слушала. Музыка совершенно ее захватила. Позирование оказалось вовсе не тягостным делом, как она предполагала.

Когда она шевелилась и немного меняла позу, Мэтью не делал ей замечания. Она смотрела на его склонившуюся над бумагой темноволосую голову. Волосы его были подстрижены довольно коротко для художника. Впрочем, он ведь «государственный служащий». В его присутствии она не испытывала ни смущения, ни неловкости, хотя всегда считала себя не слишком общительным человеком. Так она чувствовала себя только с родными и с теми, кого знала с самого детства.

До чего странно, что в обществе Мэтью Смита ей легко и спокойно. Ей казалось, что она могла бы поделиться с ним своими мыслями, едва ли не самыми сокровенными, и он бы понял ее…

В спальне резко зазвонил телефон. Этот звук рассеял чары. Эдит словно очнулась и широко раскрыла глаза. Мэтью с досадой отложил карандаш и перевернул лист бумаги.

— Пожалуйста, не смотрите, я не хочу, чтобы вы делали преждевременные выводы. Извините, Эдит, я оставлю вас на минуту.

Он исчез в спальне. Вскоре оттуда донесся его голос. Эдит не торопясь поднялась и с наслаждением потянулась, ей давно хотелось это сделать, но при Мэтью она не решалась. Какая превосходная комната для занятий живописью — день пасмурный, но оттого, что свет падает сверху, кажется светлее, чем на самом деле. Ее внимание уже давно привлекала большая красная папка на столике у дивана. Эдит снова села и осторожно открыла ее. В ней лежали рисунки. Встречались пейзажные наброски, но в основном это были портреты людей. Она медленно принялась перебирать их. Наверное, сначала следовало спросить разрешения, но, может быть, Мэтью не оставил бы папку на самом видном месте, если бы не хотел, чтобы его гости в нее заглядывали.

Сверху лежал портрет молодой девушки. На Эдит смотрело совершенно очаровательное личико, в кукольных чертах которого угадывался отпечаток интеллекта. Девушка сидела на скамейке в парке, одетая в джинсы и тенниску, но, несмотря на современный наряд, обстоятельная манера, в которой был выполнен рисунок, придавала ему какой-то вневременной характер. Эдит снова вспомнились рисунки мастеров эпохи Возрождения, виденные ею в Италии.

Интересно! Поглядывая на дверь спальни, — вдруг она все-таки поступает не правильно, просматривая папку без спроса, — Эдит стала торопливо перебирать рисунки. На них были разные люди, мужчины и женщины, одни рисунки были выполнены схематично, другие прорисованы более тщательно, но чувствовалось, что художник испытывает к этим людям симпатию и интерес.

И вдруг Эдит замерла. На очередном листе был изображен Сесил!

Ну конечно, это был он. Сесил сидел боком на стуле, небрежно откинув в сторону руку с сигаретой очень знакомым жестом, но лицо его…

Впрочем, его правильные, красивые черты были запечатлены необыкновенно похоже, и в то же время Сесил на рисунке никоим образом не вызывал симпатии. Рисовавший явно не любовался своей моделью. Глаза Сесила смотрели на мир с равнодушием и цинизмом, в изогнутых бровях, в складке капризных губ читались эгоизм и самомнение. Рисунок был выполнен на грани шаржа, Эдит несколько секунд смотрела на лицо своего жениха, потом быстро положила на место верхние рисунки, захлопнула папку и откинулась на спинку дивана. Она почувствовала, что у нее дрожат руки и стучит сердце, словно от испуга. Поражаясь своей реакции, она несколько раз глубоко вздохнула. Что это значит — Мэтью Смит, которого она не знала до вчерашнего дня, знаком с Сесилом, причем знает его не с самой лучшей стороны? Значит, Сесил сделал ему что-то плохое, чем-то обидел? А может, они и не знакомы, а встретились случайно где-нибудь в гостях? Впрочем, в гости Сесил и Эдит ходили вместе, знакомые у них были общие: или друзья родителей Сесила, или его коллеги по работе.

Внезапно ее охватило враждебное чувство к Мэтью Смиту. С какой стати он такого низкого мнения о Сесиле? И еще позволяет себе изображать его чуть ли не в карикатурном виде! Уж конечно, не Сесил просил его об этом. Позировать такому явному недоброжелателю Сесила будет предательством с ее стороны. Сейчас он вернется в гостиную, и она скажет, что передумала и что ей пора домой. Конечно, это прозвучит страшно невежливо, но она должна поступить именно так.

Через минуту она услышала, как в спальне клацнула опускаемая на рычаг трубка. Мэтью вернулся в комнату, и Эдит уже приготовилась сказать свой текст, но выражение его лица остановило ее.

— Что-то случилось? — вырвалось у нее.

Мэтью выглядел страшно расстроенным.

— Мой отец серьезно заболел, и я сейчас еду к нему. Звонил сосед. Простите, Эдит, но наш сеанс откладывается. — Он взял с полки над диваном растрепанный справочник и быстро открыл нужную страницу. — Вот черт, нужный поезд только вечером!

У него же машина в ремонте, вспомнила Эдит. А ремонтом занимается непутевый Лесли Райт. Наверное, он обещал починить ее к субботе, но Мэтью напрасно вчера проехался в Пилбем, машина оказалась не готова…

Все это быстро промелькнуло в голове у Эдит.

— А где живет ваш отец? — спросила она.

— В Кловере… Маленький такой городок к северо-востоку от Лондона, на машине до него часа два езды.

— У него сейчас врач?

— Нет, мой отец никогда не обращается к врачам, — ответил Мэтью мрачно. — Только я могу его уговорить, иногда… Простите меня, Эдит, я даже не смогу проводить вас до дома.

— В этом нет необходимости, — отмахнулась она, озабоченно сдвигая брови. — Но как же вы доберетесь…

— Ничего, что-нибудь придумаю. Попробую позвонить приятелю.., если он никуда не уехал на выходные.

Он, наверное, ждал, чтобы она простилась и ушла, оставив его одного с его проблемами, но что-то удерживало Эдит.

— Подождите, Мэтью. У нас в гараже стоит мамина машина, на которую у меня есть доверенность. Я предлагаю вам ею воспользоваться.

Сейчас же берем такси и едем к нам. Машина в полном порядке, только надо заправиться, добавила она.

— Но.., тогда вам придется поехать со мной, с запинкой произнес он, глядя ей в глаза.

— Конечно, я поеду с вами! Не будем терять времени, — сказала она и, взяв с дивана сумочку, направилась торопливыми шагами к двери. — Ну решайтесь же быстрее! — нетерпеливо воскликнула она, потому что Мэтью все медлил.

— Эдит! Вы говорите серьезно? Да вы просто…

— Знаю, ангел, — подсказала Эдит.

Мэтью посмотрел на нее таким выразительным взглядом, что она невольно покраснела.

Затем, стремительно сорвавшись с места, он в одно мгновение пересек комнату, схватил с вешалки куртку, сунул в карман бумажник.

— Я готов. Тогда не станем мешкать.

За то время, пока они ехали на такси до дома Эдит, она попробовала разобраться в мотивах, толкнувших ее предложить Мэтью свою помощь, но ей ничего не приходило в голову. Это был безотчетный порыв, импульс, продиктованный сочувствием. Наверное, у Мэтью есть друзья или родственники и они помогли бы ему.

Разумеется, он нашел бы выход из положения.

Но она не могла не предложить ему машину, когда увидела его лицо — осунувшееся, со сведенными бровями, его глаза — потемневшие, полные боли и тревоги. Ей словно по невидимому проводу передались его тревога, его страх за близкого человека, и она знала только, что надо действовать как можно быстрее., Эдит на миг забежала домой, чтобы взять доверенность. Она мельком подумала, что хорошо бы переодеться — шелковый костюм в машине страшно помнется. Но представила Мэтью, который ждет ее внизу и считает секунды, и, махнув рукой на свой внешний вид, торопливо сбежала вниз по ступенькам. Через несколько минут они с Мэтью уже отъезжали от дома на белом «пежо». Потом перед ними замелькали городские улицы, и вот уже они понеслись по шоссе М-4.

Эдит покосилась на своего спутника. Мэтью весь сосредоточился на дороге. Короткая прядь волос упала ему на лоб, брови слились в одну сплошную черту над темными глазами. Изредка он нервно покусывал нижнюю губу. Она чувствовала, что им владеет сильнейшее напряжение, и машинально начала мысленно твердить про себя: «спокойно, спокойно, все хорошо, отцу Мэтью уже лучше». Эта нехитрая психотерапия всегда помогала ей, но сейчас она старалась мысленно передать ее Мэтью, потому что говорить такие банальные слова вслух казалось неловко.