Чейз встаёт рядом, возвышаясь надо мной, и стряхивает воду с волос. Его коленная чашечка рядом с моей головой.

Один удар, и я могла бы сбить его с ног…

Он прищуривается, и до меня доносится рокот подъезжающего автобуса. Я поднимаюсь, беру полотенце, быстренько вытираюсь и натягиваю одежду поверх купальника.

— Прости, Чейз. Мне нужно идти.

— Это те, кто приехал в лагерь? — спрашивает он.

Я поднимаю волосы и завязываю их в небрежный конский хвостик.

— Ага.

Это моя любимая часть лета. Мой папа учредил этот лагерь в год, когда моему младшему брату стукнуло три. Именно тогда мы поняли, что нет такого места, куда мы могли бы отправить его и где бы он мог быть самим собой — нормальным маленьким мальчишкой с аутизмом.

В первый год мы пригласили только тех детей, у кого тоже был аутизм. Со временем количество приезжих всё возрастало. Теперь у нас проводят время и те, у кого синдром Дауна, и те, у кого аутизм, и те, у кого какие-либо нарушения восприятия. А в этом году будет даже небольшая группа глухих ребят. Я полна энтузиазма. Эти мальчишки нуждаются во мне. И они не опасны для меня. Из-за них у меня нет кошмаров о том, как они причиняют мне боль… В отличие от остальных.

— А это что? Тюремный фургон? — спрашивает Чейз.

— Ага, — снова отвечаю я.

Каждый год в качестве волонтёров папа приглашает в лагерь молодых людей из местного исправительного центра для молодых преступников. Они из числа тех, кто не склонен к насилию — чтобы попасть в лагерь, нужно пройти тщательный отбор. К тому же с ними приезжает их наставник. Но что есть, то есть — у всех них есть криминальное прошлое. И своей помощью в лагере они отрабатывают часы общественных работ.

— Ты уверена, что это не опасно? — интересуется Чейз.

— Ага. — Я бы больше волновалась о самом Чейзе, чем о них. — Я не буду вас провожать, ладно? Найдёте выход сами, — бросаю я через плечо, особо не заботясь, что мне ответят.

Обувшись в шлёпанцы, я приближаюсь к воротам, ко мне подходит папа.

— Готова встретить новых постояльцев лагеря? — закидывая руку мне на плечи, спрашивает он. Мой отец — один из тех нескольких человек, которым я разрешаю дотрагиваться до себя. Если кто-то другой сделает то же, что только что сделал он, то я его вырублю. Папа улыбается мне и целует меня в лоб.

Из-за угла дома выходит мама, присоединяясь к нам, за ней хвостиком следует мой брат Линкольн. Линк не любит держаться за руки и редко смотрит в глаза, но выглядит как обычный мальчишка. Вот только он совсем не обычный. У него аутизм. Он говорит только когда хочет говорить, а если он не хочет… что ж, тогда почти нет шансов выудить у него хоть слово.

В нашем лагере много детей с аутизмом, но у всех них свои совершенно разные трудности. Я вытягиваю ладонь, чтобы Линк дал мне «пять». Он косо улыбается, и эта его улыбка по-прежнему заставляет моё сердце делать сальто.

— Тюремный автобус уже здесь, — предупреждает мама.

— Я пойду к ним, — отвечает папа. — А вы помогите детям устроиться.

На самом деле, мне очень хочется увидеть Пита, но вместо этого я должна помочь расселить детей по их домикам. Кто-то из них приехал один. С некоторыми приехали опекуны. С некоторыми — родители. К таким детям не будут назначены вожатые. Взрослые будут спать с ними, гулять с ними и вообще следить, чтобы мальчики ели, пили, принимали лекарства, ходили в душ. В роли вожатых выступают работники местной больницы и студенты-медики. Молодые совершеннолетние преступники не несут никакой ответственности за нужды мальчишек из лагеря. Да и взаимодействовать они будут по минимуму.

Мама отдаёт мне папку-планшет, и мы прикрепляем разноцветные таблички к рубашкам и футболкам мальчиков, чтобы потом всегда знать, кто из них не может говорить. Я пробегаю глазами по их характеристикам, выискивая информацию о том, с какими трудностями они сталкиваются, и делаю мысленные пометки об индивидуальных потребностях каждого.

С мальчишками всегда весело. В прошлом месяце у нас жили девочки, и это было больше похоже на состязание.

У них постоянно какие-то драмы. А мальчишки — это просто мальчишки, они хотят ездить верхом, плавать в бассейне, хорошо проводить время. Они хотят быть мальчишками в самом прямом смысле этого слова. И наш лагерь — то самое место, где они могут это делать.

Когда все дети устроены, я отправляюсь на поиски папы. Он сидит на столе для пикника, положив руки на колени, ладони свешиваются между ног, и произносит речь, которую я слышу каждый год с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать лет.

— На вас возложили большую ответственность, и я надеюсь, вы сможете её оправдать. — Он поднимает вверх один палец. Я улыбаюсь, спрятавшись за деревом, потому что эту часть знаю почти наизусть. — У меня есть только одно правило. Если вы его нарушите, я тут же отправлю вас обратно.

Молодые люди выжидающе смотрят на него.

— Моя дочь вернулась из колледжа на летние каникулы. Если вы прикоснётесь к ней, посмотрите на неё, заговорите с ней или вам в голову придут непристойные мысли о ней, я отрежу вам яйца, когда вы будете спать. — Для пущего драматического эффекта папа поднимает лежащий рядом тесак и вонзает его в деревянную поверхность стола. Затем он минуту ждёт, а я наблюдаю за тем, как все эти парни вжались в скамейки.

Я прикрываю рот рукой, чтобы сдержать смех. Каждый раз одно и то же. Он им угрожает, и потом всю неделю они меня избегают.

Я стою за деревом ещё немного, пока он не заканчивает, и уже собираюсь подойти к нему.

Но отец разговаривает с офицером по надзору, так что я решаю подождать. Повернувшись, поднимаю ногу, чтобы сделать шаг, но цепляюсь шлёпанцем за корень дерева и спотыкаюсь. Выставив вперёд ладони, я накреняюсь вниз. Но сильные руки не дают мне упасть, и я шлёпаюсь на что-то твёрдое.

Перекатившись и убрав с лица волосы, я опускаю глаза — оказывается, что я наполовину лежу на Пите, а он прижимает руки к бокам, чтобы не касаться меня. Рванувшись, я поднимаюсь с него.

— Вот дерьмо, — вставая на ноги, ворчит он. — Ставлю десять баксов на то, что ты его дочь.

Я на секунду закрываю глаза, чтобы выровнять дыхание. Почти два с половиной года я хотела поговорить с этим человеком. Но он смотрит на меня так, словно не знает, кто я такая.

— Пропали мои яйца.

Наши взгляды встречаются. Его глаза поблёскивают.

Он указывает большим пальцем на моего отца.

— Он не шутил насчёт тесака, да?

У него такой встревоженный вид, что я вот-вот рассмеюсь, несмотря на досаду от того, что он меня не узнал.

— Боюсь, да, — отвечаю я, пряча улыбку.

— Я так и понял, — бурчит он и, качая головой, удаляется в сторону своего домика. Я наблюдаю, как он уходит прочь.

Пит меня не помнит.


Пит

Рейган. Чёрт, она красивая. Но, с другой стороны, она первая девушка, с которой я столкнулся за последние два года. Она секунду лежит на мне, глядя на меня, и я тут же узнаю её. Никогда её не забуду. Но когда мы встретились… то была не самая хорошая для неё ночь. И если я упомяну об этом, то, скорее всего, только заставлю её нервничать. А мне не хочется, чтобы меня отправили обратно, в город. Я хочу быть здесь. Работать с этими детьми. Хочу, чтобы с моей ноги сняли этот грёбаный браслет, и я бы смог вернуться к хоть какому-то подобию нормальной жизни. Я просто хочу быть Питом.

Только вот бы ещё мне знать, кто такой этот Пит. Я отлично представлял себе своё будущее, но лишь до тех пор, пока не заболел Мэт. Тогда всё похерилось.

Тогда я сделал то, что сделал, и сел в тюрьму. Винить во всём нужно лишь меня, и я полностью беру на себя ответственность за содеянное, но это не значит, что мой поступок можно как-то оправдать.

У Рейган зелёные глаза и всё те же веснушки на переносице, что запомнились мне с той ночи. Дерьмо. Мне нельзя думать об этом. Были бы мы в Нью-Йорке, я бы пригласил её на ужин. Сказал бы ей, что помню её. Выяснил бы, как она. А затем пригласил на свидание. Но здесь я никто. Просто парень, который лишится своих яиц только из-за того, что заговорил с ней. У меня нет ни капли сомнений в том, что её отец не шутил. Абсолютно. Я поправляю своё хозяйство и продолжаю свой путь.

Но тут она смотрит на меня через плечо. Её лицо краснеет, и моё сердце начинает биться чаще. Я бывший заключённый, который всё ещё находится под домашним арестом, но она смотрит на меня так, как будто я настоящий живой мужчина? Рейган облизывает губы и отворачивается, чтобы заговорить с кем-то. Мне хочется, чтобы она снова на меня посмотрела.

Её светлые влажные волосы собраны в небрежный пучок на макушке. На её лице никакой косметики. Мои знакомые женщины обычно тут же размалёвывались до неузнаваемости, стоило им только выйти из душа. Эта же выглядит естественно. И мне это нравится. Не должно. Но нравится. Я мог бы смотреть на неё весь день.

Когда она упала на меня, на её лице на мгновение отразился страх. Это из-за того, что с ней произошло? Помнит ли она меня вообще?

Но мои мысли прерывает несущееся на меня инвалидное кресло с приводом.

— Погоди, погоди, Спиди Гонзалес[2], — встаю я перед ним. — Куда это ты так торопишься?

Парень в кресле оказывается светлокожим блондином, из его горла торчит пластиковая трубка. Он показывает мне что-то жестами, но у него отрывистые, искажённые движения. Совсем не похожие на плавную речь глухонемых.

Маршмеллоу, показывает он при помощи пальцев, а затем указывает согнутым пальцем на кого-то, кто разжигает костёр.

Интересно, не с ним ли я должен работать? Вскоре к нам, тяжело дыша, подбегает женщина.

— Простите, — задыхаясь, она хватается за бок. — За ним сложно угнаться, когда он в этом кресле.

Она протягивает мне руку.

— Я Андреа. А это мой сын, Карл. Он в восторге от того, что проведёт какое-то время в этом лагере.

Я пожимаю ей руку и сажусь на корточки напротив Карла.

— Ты ведь слышишь меня, да, Карл? — спрашиваю я его, одновременно показывая жестами. Он кивает и улыбается, но улыбка выходит резкой и кривой.

Ему так хочется поехать к костру, что он буквально выпрыгивает из своего кресла.

Я слышу, показывает он. Только говорить не могу.

Я киваю. Всё ясно.

— Сколько тебе лет?

Пятнадцать.

Он выглядывает из-за меня в сторону костра. По-моему, ему и правда не терпится оказаться там, где уже собрались другие подростки.

— Прекрасный возраст, — закатывая глаза, говорит его мать.

Ему пятнадцать? Не похоже, чтобы он весил больше сорока пяти килограммов. Я отхожу с дороги.

— Отправляйся к ним, Гонзалес, — кивнув в сторону костра, говорю я. Он ухмыляется и катится от меня туда, где Рейган расставляет стулья вокруг огня.

— По-моему, он уже успел влюбиться в Рейган, — признаётся его мама.

— В Рейган? — переспрашиваю я. Мою Рейган?

Рейган расшевелила внутри меня так много эмоций, что я не знаю, как с ними справляться. Отбросив всё, я смотрю на маму Гонзо.

— Не могли бы вы мне рассказать, какие именно трудности он испытывает, чтобы я был в курсе, с чем имею дело?

— Не с чем, — поправляет она, — а с кем ты имеешь дело.

— Я не это имел в виду, — начинаю я.

Но она кладёт ладонь на мою руку.

— Где ты научился языку жестов?

— Мой брат глухой, — отвечаю я.

Она кивает, рассматривая мои татуировки и пирсинг, который я даже поначалу не смог вдеть обратно, когда вышел из тюрьмы. Вчера вечером мне пришлось перепрокалывать все дырки, и они ещё болят. Но зато я больше не чувствую себя голым.

— Я ни в малейшей мере не хотел оскорбить вашего сына, — говорю я, чувствуя себя виноватым.

— У Карла только две проблемы — тело, которое его не слушается, и то, что он не может говорить. — Она с любовью смотрит на сына через поляну. Но по ней заметно, как она измождена. — А так у него все те же желания и потребности, как у любого другого пятнадцатилетнего мальчишки. Просто есть кое-что, что он не может делать. — Мама Карла тяжело вздыхает. — Он легко выходит из себя. Это самое сложное при общении с ним. Он здоров духом, но не здоров телом.

Я киваю. Мне знакомо это чувство, когда ты не в силах держать что-либо под контролем.

— Почему бы вам не отдохнуть полчасика? — спрашиваю я. — А я присмотрю за Карлом.

Её глаза расширяются, и она выглядит такой воодушевлённой, что мне хочется отмотать время назад и предложить ей это в ту самую минуту, как они приехали.

— Правда? — спрашивает женщина.

Я киваю.

— Отдыхайте. Я о нём позабочусь.

На её глаза наворачиваются слёзы, и я понимаю, как отчаянно она нуждается в перерыве.

— Увидимся через полчаса.

Она кивает и направляется к своему домику. Эта женщина очень устала, поверьте мне.