Когда дошла очередь править домом до Мигеля, он пытался противопоставить опрометчивости своих предков расчет и осмотрительность, но ему постоянно не везло. В настоящее время в испанских колониях в Америке жили свыше ста тысяч переселенцев из Испании, которым требовалось буквально все. Но разве деньги, вложенные в приобретение товаров для Америки нельзя назвать надежным помещением средств? Нет, если Бог задумал посмеяться над человеком. В течение последних девяти месяцев три корабля с грузом, приобретенным Мендозой, затерялись в океане. Судовладельцы потерпели крах и с долгами рассчитаться не могут.

А теперь еще и это – требование рассчитаться с малопристойным прошлым суммой в тысячу дукатов. Сегодня это было слишком много. Кто знает, может тысяча золотых у него и зарыта в саду, но если это и так, то она ведь последняя… Да, Мендоза владели огромными земельными участками, стоимость которых в сотни раз превышала названную сумму, но в пересчете на твердое золото – это почти ничего.

Но не одно это занимало столь сильно дона Мигеля Антонио Мендозу в день своего рождения, когда взявшись за голову он сидел в своем кабинете. Он думал о своем сыне Рамоне. За полтора столетия пребывания рода Мендозы в христианстве из него не вышел еще ей один пастор. Кроме его сына Рамона. Наконец-то мольбы Анны, жены Мигеля, дошли до кого следует, и самый младший из мальчиков выразил желание пойти в доминиканцы. Оба родителя были в восторге. Анна – потому что имела теперь зримое подтверждение правоты ее посвящения, Мигель – из-за того, что связи с церковью смогут благотворно повлиять на его дело. А теперь оба были близки к потере рассудка.

Днем раньше Рамон совершенно неожиданно вернулся. Он решил в Святой орден не вступать. С чего бы это? Причина его отказа была настолько дикой, что Мигель даже с трудом понял о чем идет речь. Боже мой, да как такое могло случиться? И это могло быть правдой? Уму непостижимо, как мой сын мог пожелать стать евреем?

«Это все книги», – так объясняла происшедшее Анна.

Вчера вечером ни он, ни она не могли заснуть и говорили до петухов. «Ему надо было пойти к францисканцам, – сетовала Анна, – доминиканцы ненормальные. Учеба, учеба и больше ничего, кроме учебы. Учат их этому древнееврейскому языку, подсовывают читать всякую гадость, что же ты хочешь!»

«Я знаю», – пытался возражать ей супруг. «Знаю. Но сейчас поздно об этом говорить. Успокойся и дай мне подумать в спокойной обстановке».

Но в голову ему ничего не шло. Темнело. Анна должно быть уже вернулась из церкви. Рамон несомненно все еще наверху, в своей комнате, наверное, молится своему еретическому Богу. Боже мой, что ему делать?

Позже, в западном крыле дворца в большой столовой, состоялся ужин по случаю дня рождения дона Мигеля Антонио. Западная сторона дворца была обязана своим существованием одержимому дедушке Мигеля Антонио. Постройкой этого здания дед своеобразно отметил успех испанской экспансии в Америку. Чтобы украсить помещение на должном уровне, дед нанял мавров-христиан, лучших в те времена мастеров. Денег, разумеется, не пожалел. Стены были местами позолочены, а кое-где украшены мозаикой, замысловатые орнаменты украшали пол. Это помещение было настолько роскошным, что могло сойти за резиденцию какого-нибудь восточного султана. Впрочем и ужин в честь именинника не вызвал бы гнева у того же султана.

Стол ломился от яств. Трем огромным козлам пришлось не один час вертеться над угольями, прежде чем они попали сюда. Рядом возлегали фаршированные изюмом фазаны, сдобренный корицей и подкрашенный шафраном рис, холмики пирожных; не обошлось и без диковинных фруктов, называемых «томаты», которые привозили конкистадоры из Нового Света. Присутствовал на столе и еще один съедобный феномен, напрямую связанный с открытием Америки – мучнистые плоды, окрещенные «картофелем». Мигель внутренне содрогнулся, прикинув в уме приблизительную стоимость праздничного чревоугодия, но, разглядев восседающих за столом персон, смекнул, что его жена не стала бы лишь из гостеприимства, давать санкцию на такое расточительство.

Дом Мендозы пребывал за столом в полном составе – пятьдесят две физиономии созерцали своего родича дона Мигеля. Брат, две сестры и их семьи в полном составе, семеро его собственных отпрысков, отпрыски шести отпрысков, далее семнадцать внуков и даже Рамон, невесть почему решившийся выйти из своей комнаты и ухитрявшийся делать вид, что вышел к столу лишь для того, чтобы отпраздновать день рождения своего папеньки. Права была Анна, что не поскупилась на ужин, о котором прослышит вся Кордова.

Дон Мигель из кожи вон лез, чтобы разыграть общительность и отличное настроение – словом, то, чего от него и ожидали. Но когда перед ним предстал весь клан, он понял всю масштабность обузы, каковой этот клан для него являлся. Все, без исключения, зависели от дома Мендозы, все ему были обязаны всем: от крыши над головой, до пищи в желудке. Каждый, ничтоже сумняшеся, полагался на Мигеля в делах обеспечения прибыли для своих сыновей, приданого для дочерей и комфорта для них самих в старости. И лишь ему одному было доподлинно известно, насколько близко подошел этот дом к падению под тяжестью их объединенных претензий.

К его великому облегчению наконец-то празднество в его честь завершилось: дочери разъехались по домам своих мужей, женатые сыновья Мигеля и Анны, пожелав родителям доброй ночи, исчезли в обособленных апартаментах, Здание дома росло постоянно, претерпевало бесчисленные перестройки, так продолжалось веками. Сейчас оно насчитывало тридцать четыре комнаты и население Кордовы уже называло его Паласио Мендоза, то есть Дворец Мендоза.

Но в эту ночь дон Мигель не чувствовал себя так, как подобало бы человеку, жившему в таком роскошном дворце. Столы убирались и Мигель безучастно смотрел то на Анну, то на Рамона, то на слуг, наводивших порядок в столовой.

«Давайте пойдем в мой кабинет, хочется поговорить без свидетелей», – обратился он к жене и сыну.

Анна была бледна, ее трясло, как в лихорадке. На протяжении всего дня она разрывалась между плачем и молитвами. Последние ее силы иссякли под напором собравшихся родственников. А теперь муж навязывал ей участие в разговоре без свидетелей, хотя должен был сам говорить с сыном с глазу на глаз.

Мигель занял свое традиционное место за столом и обвел взглядом жену и сына.

«Сядь, женщина и не вздумай упасть в обморок. Мне нужно, чтобы ты сидела и слушала, а не валялась на полу без сознания. Рамон, что ты решил?»

Юноша опустил голову. Его тяготила роль источника несчастий родителей.

«Мне ничего не надо решать. Уже все решено без меня».

«Кем решено?» – взревел Мигель. Его лицо побагровело, и на шее вздулись вены, было заметно, как в них пульсирует кровь. «Кто решил уготовить тебе участь вероотступника, изгоя, еретика? Кто посмел решить за тебя, что все, кого ты сегодня видел, – мужчины, женщины, невинные дети – должны попасть под недремлющее око инквизиции? Кто он? Скажи мне, и я его задушу своими руками!»

«Ты не сможешь этого сделать, отец», – шептал Рамон. «Это Бог, предписывает мне все мои поступки. Бог наших отцов: Моисея, Авраама и Исаака».

«И я, я тоже признаю этого Бога». Мигель, понизив голос, устремил горящий взор своих глаз на сына. «И этот Бог – Иисус Христос. Отец и Сын и Святой дух. И его церковь – Святая Католическая Церковь, ты же – еретик и если не раскаешься, то будешь обречен на вечное пламя ада».

Анна плакала, она уже была не в силах сдерживаться. Рамон смотрел лишь на мать, на отца смотреть он не решался.

«Мам, не плачь, пожалуйста…»

Она не отвечала, сын повернулся к отцу.

«Небесами клянусь, что если бы мог верить так, как вы, то верил бы. Нет в мире ничего, что могло бы меня заставить стать источником горя для вас обоих. Но этот вопрос лежит вне пределов нашего мира и у меня нет иного выбора».

Рамон подался вперед, глаза его горели. Он весь дрожал, но контроля над собой не терял, он еще не утратил надежды объяснить своему отцу, как глубоко он заблуждался.

«Если бы я только мог описать вам всю красоту иудаизма, его чистоту. Это нечто совершенное, целостное, подобное окружающей нас жизни. Все в нем объяснено, все создано Богом. Иудаизм не знает, что такое конфликт между жизнью и религией, они неотделимы друг от друга…» Рамон замолк, его остановил жест руки дона Мигеля.

Глава дома Мендоза грузно и безвольно сидел в кресле. Он весь как-то сжался, в нем уже не было прежнего огня.

«Хорошо. То, что ты сейчас здесь говорил – безумие. Но я вижу, что в тебе говорят искренние чувства. Если это твоя вера, то ничто не в силах ее поколебать. Рамон, я хочу, чтобы ты отдавал себе отчет в том, что совершаешь. Будучи евреем, сын, ты лишаешься права на дальнейшее пребывание в Испании. Если же ты, вопреки закону, все же отважишься здесь остаться, то будешь отдан в руки инквизиции, подвергнут пыткам, а потом сожжен заживо. И совершат они это со злорадным удовольствием. Люди всегда были жадны до зрелищ. В ночь перед твоим сожжением они пройдут по улицам, неся перед собой зеленый крест. А потом воздвигнут его на алтарь собора, чтобы все могли видеть его. Утром, пока будут складывать для тебя костер на Плаза де ла Корредера, они публично конфискуют все имущество твоей семьи. А после твоей казни я и твоя мать тоже будут подвергнуты пыткам, или убиты – это уж как им захочется. Твои двоюродные братья, племянники и племянницы, братья и сестры, да и вообще все, кого ты видел сегодня вечером в этом доме, будут лишены средств к существованию и дай Бог, чтобы им повезло и они остались в живых».

Дон Мигель умолк. В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Даже Анна прекратила рыдать, слушая эти ужасные предсказания.

«Скажи мне, этого требует от тебя Бог?» – Дон Мигель поднял глаза на сына.

Рамон так и не поднял головы. Он сидел, вцепившись руками в резную спинку кресла.

«Я должен быть евреем, – прошептали его губы. – Я обязан искупить вину моих предков за их вероотступничество. Мы ведь всегда были евреями». И опять наступила тишина.

И вдруг дон Мигель повел себя более чем странно. Он поправил одежду, достав носовой платок, вытер им вспотевшее лицо, встал и направился к столику, что в углу, чтобы взять большой графин вина и три бокала. Он преобразился, на лице появилось выражение смиренности и умиротворения. Казалось, что весь его недавний пыл и драматические интонации были не больше, чем фарсом. Налив вино в бокалы он предложил:

«Вот, выпейте, успокойтесь. У меня в голове возник один план».

Рамон в недоумении поднял голову.

«Ты собираешься отдать меня в руки инквизиции?»

«Я!? Вот теперь я точно вижу, что ты ненормальный. Ты думаешь, я всерьез верю их клятвам или поступкам? Никогда и в голову мне не приходило, что если я обреку своего сына на погибель, то меня отправят после смерти в рай… А у тебя действительно есть такое безудержное желание податься в мученики, скажи мне? Ты хочешь жить евреем или умереть им?!»

«Конечно жить», – проворно согласился Рамон. «В Талмуде говорится…»

Его словоизлияния были прерваны коротким вскриком Анны.

«Не смей упоминать в этом доме свои еретические книжонки», – предостерег его Мигель от дальнейших дискуссий. «Твоя мать говорила тебе, что все неприятности от этих доминиканцев. Они научили тебя древнееврейскому языку и обрекли тебя на всяческую мерзость. Если бы не они, с тобой ничего подобного не произошло бы. И в этом твоя мать права».

Рамон ничего не сказал в ответ. Бог должен простить его за то, что в данных обстоятельствах он не может встать грудью на защиту священного Талмуда.

Мигель обернулся к жене.

«Иди спать, женщина. Я хотел, чтобы ты своими собственными ушами слышала, а глазами видела, что я предпринял все, что в моих силах, чтобы переубедить его. Теперь ты все знаешь и сейчас оставь нас одних. Можешь спать спокойно. Все будет хорошо. Я тебе обещаю».

Анна поднялась на все еще дрожащих ногах. Ей трудно было поверить, что даже он, Мигель, ее всевластный супруг, смог бы из всего этого извлечь выгоду для себя. Но она хотела в это верить и надежда ее не оставит, как бы не было ей тяжело. Кивнув мужу и сыну, она удалилась.

«А теперь, – решительно заявил Мигель, – нам вот что предстоит сделать»

Они кончили разговор далеко за полночь, а окончательное обсуждение плана во всех его мелочах, завершилось лишь на рассвете.

«И еще одно, последнее», – произнес Мигель, когда они уже собирались расходиться. Он вынул из стола бумагу и протянул ее Рамону. – «Меня интересует: является ли эта расписка о предоставлении кредита подлинной? Уже сейчас ты можешь найти применение своим званиям древнееврейского для нашей выгоды. Завтра займись архивами. Наши предки в те времена использовали в своих записях этот язык, а архивы находятся в хранилище под замком, в саду. И не дай Бог, чтобы тебя видели, иначе наши усилия пойдут прахом, и нам действительно придется иметь дело с инквизицией. Обязательно сообщи мне, когда что-нибудь выяснишь об этом Бенхае». Мигель помедлил и полез в секретное отделение своего стола. «Вот, возьми и это. Я желаю знать, о чем здесь говорится». Мигель вложил медальон в ладонь сына.