Настя, подобрав под себя ноги, сидела у его изголовья. Стоило протянуть руку, и можно коснуться русых волос, а если чуть-чуть наклониться, то пальцы дотянутся до загорелой щеки… Она уже знала, что щека Фаддея шершавая и колючая от выступившей щетины, а волосы мягкие, пахнут солнцем и почему-то сосновой хвоей, хотя за время их путешествия им не встретилось ни единой сосны…

Девушка вздохнула. Каким дурманом ее опоили, почему уже второй день она ни о чем больше не думает, как только о его объятиях и поцелуях? У нее столько важных дел и забот, а она мечтает, чтобы их путешествие никогда не кончалось и Фаддей остался с ней навсегда…

Где-то глубоко-глубоко, в самых дальних закоулках ее сознания, прозвучал вдруг сигнал тревоги: слишком мало они знакомы, чтобы хорошо узнать друг друга. Подруги матери отзывались о поэте нелицеприятно. Они потешались над его ленью и непрактичностью. Да и она сама не раз слышала весьма популярные в свете анекдоты о его рассеянности и нерасторопности, чрезмерной прожорливости и любви к прекрасным дамам…

Но, возможно, это всего лишь маска, которой он пользуется, чтобы извлечь определенную выгоду и как-то устроиться в жизни? Ведь с ней он совсем другой — веселый и нежный, по-детски непосредственный, а порой, как пару часов назад, и бесшабашный, но в минуты опасности собранный и решительный? Он строго отчитывает ее, но глаза его выдают, они словно светятся любовью и тревогой за нее. А куда делись его лень и пресловутая сонливость? Нужно быть очень хорошим актером, чтоб столь долгое время скрывать настоящий мужской характер, свою силу и уверенность, очевидную храбрость и незаурядный ум…

Настя прижала пальцы к вискам. Что-то не укладывалось в ее голове, она не могла свести концы с концами, но в одном она была уверена, что Фаддей именно тот человек, которого она действительно любит, несмотря на слишком короткое их знакомство, несмотря на ссоры и на его колебания по поводу их совместного будущего. Но она прекрасно его понимает и прощает ему и излишнюю нервозность, и его сомнения в том, что он сможет достойным образом содержать свою семью…

Она протянула руку и осторожно провела пальцем по картузу, закрывающему лицо любимого. Он тут же сбросил его, перехватил Настю сначала за локоть, потом за запястье. Некоторое время они не сводили глаз друг с друга. Сергей улыбнулся и вдруг ласково провел рукой по одной девичьей щеке, потом по другой.

— Смотри-ка, веснушки появились! Маленькие-маленькие, но очень милые!

Он сел рядом с Настей, но руки не отнял, словно прикрывал ее от палящих солнечных лучей. Девушка прижалась щекой к его ладони и умоляюще посмотрела на него.

— Простите меня за все, Фаддей! Сегодня утром я была не права!.. Мне не стоит вести себя подобным образом.

— Во всем виноват только я один, — он вдруг помрачнел и отвернулся от Насти, но, самое главное, убрал ладонь от ее лица, и это огорчило ее безмерно. — Я всегда считал себя честным человеком. Я в жизни не праздновал труса, не подводил друзей и не предавал женщин. Но я никогда и никого не любил так, как полюбил вас, Настя! И впервые в жизни испугался, впервые я не уверен, что могу сделать вас счастливой…

— Фаддей, — она пододвинулась к нему, положила ему руку на плечо. — Все не так страшно, как вы желаете это представить. У меня достаточно денег, я совершенно не завишу от дедушкиного наследства. Конечно, я хотела на эти деньги построить школу и больницу в рудничном поселке, потом я думала выбрать несколько толковых ребят из рабочих семей и направить их учиться горнорудному делу за границу, да и оборудование для разработки жилы можно купить лишь в Америке, у нас такого нет. Но я уверена, мы будем трудиться не покладая рук и добьемся всего, чего захотим.

— Добиваться легче, имея солидный капитал. Притом я привык жить своим трудом. Для мужчины нет страшнее позора, чем оказаться на содержании женщины. Подумайте еще раз обо всем серьезно, взвесьте все «за» и «против». Ваш жених, Настя, очень хорошо знаком с геологией, я же в ней ничего не смыслю. У него деньги, влияние в определенных кругах и у нас в России, и за границей. Вам будет, несомненно, легче осуществить ваши планы с ним, а не со мной.

— Вы все-таки отказываетесь от меня? — произнесла Настя шепотом. — Я поняла бы вас, если была бы уверена, что вы не любите меня. Но вы любите, вы хотите меня, я не такая уж глупая и наивная девочка, чтобы не догадаться об этом! Но из-за непонятной, поистине дурацкой щепетильности вы постоянно обижаете меня, заставляете злиться и оскорблять вас. Если вы сомневаетесь во мне, то я в себе давно уже не сомневаюсь!

— И вы готовы обвенчаться со мной без материнского благословения, назло людской молве, наперекор всем трудностям и бедам?

— Хоть сию минуту, я согласна даже на гражданский брак, если вы этого вдруг потребуете.

— Нет, подобных жертв я не допущу, — он посмотрел ей в глаза. — Настя, — Сергей судорожно вздохнул и взял ее руки в свои, — в этом венке вы словно ангел, который спустился с небес. Еще там, на баштане, я понял, что умру, если потеряю вас. Но я должен сказать, что… О, черт! — Глянув поверх ее головы, он заметил большой черный экипаж, показавшийся на вершине крутого спуска, ведущего к переправе. Он не мог ошибиться. Видневшееся в окне кареты лицо было знакомо ему без малого тридцать лет и принадлежало его старшему брату Андрею.

— Настя, пригнитесь! — приказал Сергей девушке и изо всех сил хлестнул лошадей кнутом. Животные вздрогнули и в мгновение ока вынесли телегу в сторону от переправы. Стоя на коленях, он вовсю гнал лошадей и, только добравшись до небольшого леска, рискнул оглянуться. Карета въезжала на паром. Преследователи ничего не заметили. И, вздохнув с облегчением, Сергей привлек к себе Настю и поцеловал ее теперь уже безбоязненно. И девушка, почувствовав это, прильнула к нему и прошептала:

— Я так хочу, чтобы наша поездка продолжалась вечно!

Сергей медленно склонился к ее руке и поцеловал, потом поднял голову, накрыл маленькую ладонь своей большой и крепко ее сжал.

— Настя, я должен вам признаться, — он продолжал не сводить с нее глаз, но на лбу у него вдруг вспухла синяя жилка, а на лице появилось виноватое выражение. — Я солгал вам, — решился он наконец произнести.

— Солгали?! — Настя почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, а руки и ноги вмиг заледенели. — Я вас не понимаю. Что значит солгали? Что вы имеете в виду?

— Я уже говорил, что в тот момент, когда впервые увидел вас на постоялом дворе, я влюбился — безумно, безрассудно, по-мальчишески безоглядно. За всю жизнь я ни разу не испытал подобного счастья и радости. Вы думаете, что вы сбежали от своего жениха? На самом деле, это я не удержался и украл вас у Сергея. — Он помолчал некоторое время, как будто собирался с духом, чтобы продолжить неприятный и тяжелый для него разговор. — Дело в том, что ваш жених находился на втором этаже, когда я поднялся наверх, чтобы взять кое-какие вещи в дорогу. Я сказал ему, что внезапно получил известие от… от одной из моих сестер, которая заболела и нуждается в моей помощи. Понимаете, Сергею необходимо было на вас жениться. Он увяз в долгах. Наследство герцогини и вдобавок ваше богатое приданое — все это было наилучшим решением его проблем. Теперь вы не удивляетесь, почему он так быстро догнал нас? В его характере совершенно отсутствует благородство, и он бы заставил вас выйти за него любой ценой… Он сломал бы вашу жизнь, Настя!

— Но это же чудовищно! — Настя с ужасом смотрела на него.

— Я знаю, что заслужил ваши упреки, потому что скрыл свои истинные цели, когда вызвался сопровождать вас…

— Какие могут быть упреки? — Девушка ласково погладила его руку. — В эти дни вы только и делали, что спасали меня. И в благодарность я могу предложить вам только свое сердце.

Она взглянула на него, желая подкрепить слова улыбкой, но вдруг неожиданно всхлипнула и прижалась к Сергею. Он обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

— Простите меня, Настя, ради бога! Нам предстоит о многом поговорить, но паром уже приближается к берегу, и, если мы его пропустим, нам придется ждать до вечера…

Через час, благополучно переправившись через реку, они, опасаясь внезапной встречи с преследователями, свернули с тракта на проселочную дорогу, которая петляла среди невысоких холмов, поросших дубами и липами. Мягкая пыль поднималась вслед за копытами лошадей и колесами телеги. Солнце за их спинами постепенно скатывалось за горизонт. Мягкая предвечерняя прохлада неспешно окутывала землю. Воздух был чист и прозрачен и словно опьянен тишиной, не нарушаемой ни пением птиц, ни шуршанием листьев… Лишь иногда копыта лошадей глухо ударялись о невесть откуда взявшийся камень, колеса неловко подпрыгивали на нем, и сидевшие рядом молодые люди еще теснее прижимались друг к другу. С самой переправы они перемолвились едва ли парой слов, но им было так хорошо и уютно сейчас, так славно мечталось, что они предпочитали молчать, предоставив друг другу возможность обдумать все, что с ними случилось за эти двое суток.

Мысли Сергея бежали то тяжело, как телега на подъеме в гору, то легко, как колеса при спуске, а то и лениво, словно покачивание листьев под едва заметным ветерком. Они были сумбурны и противоречивы. С одной стороны, в нем еще теплилось желание прослыть циничным распутником, таким, каким его успели ославить в глазах Насти, с другой стороны, и гораздо сильнее, он боялся потерять ее любовь и доверие. Своим рассказом он усугубил ее отвращение к собственной же персоне, но, с другой стороны, находясь около нее, он не чувствовал себя графом Ратмановым, да и с поэтом ни в коей степени не отождествлял. Рядом с этой девочкой он был совсем другим человеком. Впервые он почувствовал себя нужным кому-то, впервые в нем нуждались, как в защитнике. Впервые он встретил женщину, которая совершенно не была похожа на тех женщин, которых он знал доселе. Она верила ему — как Фаддею, разумеется, любила его, зная, что он не в состоянии дать ей ни титула, ни богатства. Это было невероятно, но его впервые в жизни полюбили чисто и бескорыстно…

Настя не сомневалась ни в едином его слове. И этот, на самом деле дичайший по своей фальши рассказ тоже восприняла без малейшего подозрения, что он обманывает ее…

Сергей прекрасно понимал, что не заслуживает такого безоглядного доверия. Не только потому, что почти все это время безжалостно лгал Насте, но и потому, что каждый его поступок с любой точки зрения, начиная с согласия жениться на ней ради сохранения наследства, был глубоко безнравственным. Он беспокоился о себе, о своем загубленном будущем, но ему ни разу не пришло в голову, что он должен будет заботиться о своей жене, о ее благополучии и счастье. Он горевал об утраченной свободе и совсем не думал о том, что его эгоизм может стать причиной страданий совершенно неповинного в этом человека, поставленного, как женщина, в гораздо худшие условия. Выйдя замуж, она лишалась даже тех малых остатков свободы, которые допускала светская мораль для женатых мужчин, но ни в коей степени не позволяла замужним женщинам.

Он вновь ощутил то небывалое по своей силе чувство, охватившее его в момент появления Насти в воротах постоялого двора. Сергей закрыл глаза и сделал глубокий вздох, чтобы унять сердцебиение, которое усиливалось каждый раз, когда он вспоминал о том, как увидел ее верхом на лошади, как заговорил с ней, как поцеловал в первый раз…

— Настя, — прошептал он.

— Что с вами, Фаддей? — теплая девичья ладошка тихонько сжала его локоть. — У вас болит голова?

Сергей не сразу открыл глаза. Он и не заметил, как произнес ее имя вслух. Он развернулся, чтобы посмотреть на нее, и опять поистине колдовское очарование, как и во время их первой встречи, овладело им. Он опять тонул в этом чистом зеленом озере ее глаз, и не было никакой возможности спастись, да он уже и не желал этого.

Он любил ее. Да, он любил ее! Как никого прежде, как никогда в жизни не сумел бы полюбить другую женщину!

Настя, в своей простой крестьянской одежде, с лицом, покрытым легким загаром и этими милыми веснушками, придающими ей особую прелесть и свежесть, с этими зелеными глазами, подернутыми мечтательной дымкой, с этими нежными губами, ждущими его поцелуев, стала его единственной и неповторимой женщиной, его любовью и счастьем одновременно…

Бескорыстное, славное и чистое существо! Он не отрывался бы от нее ни на минуту, если бы обстоятельства не мешали им и не отвлекали от более приятных занятий, чем необходимость уходить от погони!..

Любовь разгоралась в нем, как лесной пожар, как весенний пал, заставляющий вспыхивать, точно порох, прошлогоднюю траву и листья… Он был сражен собственным признанием, но его тайные откровения оказались тем самым целительным бальзамом, который излечил его от сомнений и неуверенности. Он вновь ощутил себя прежним, полным сил молодым человеком, наконец-то осознавшим, что определил свое место в жизни, нашел то, о чем мечтал и искал всю свою жизнь, — настоящую и бескорыстную любовь.