— Это, как вы понимаете, не может быть нам полезно. — Маркиз больше не в силах был продолжать этот разговор. Он разрывался между желанием дать герцогу пощечину и потребностью упасть к его ногам и со слезами просить пощады. Но оба варианта были равносильны самоубийству. Он поднялся с кресла, но не смог взглянуть герцогу в глаза. — Нам еще нужно что-то обсуждать? У меня дела.

— Я навожу справки об этой девушке. Я приехал сюда так неожиданно только потому, что твоя мать заявила, будто ты собираешься свататься к дочери Суиннамера.

Хорошенькая китайская фарфоровая куколка, о которой маркиз в последнее время подумывал как о своей жене, подошла бы на эту роль не хуже и не лучше, чем любая другая.

— Могу вас заверить, что я полностью отказался от этой идеи, — с видом полного безразличия ответил маркиз, но вдруг обнаружил, что разрывает в клочья кисточку с обивки кресла, возле которого стоит.

— Ты хочешь сказать, что разбил ей сердце? — уточнил герцог. — Кстати, а что у тебя с мисс Бланш?

— У мужчин бывают свои маленькие развлечения. — Маркиз стиснул в кулаке кисточку. — Не сомневаюсь, что вы понимаете меня, милорд герцог, — дерзко ответил маркиз и, смело взглянув в глаза человеку, которого еще час назад считал своим отцом, развернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Герцог тяжело вздохнул. Он знал, что его новости причинят маркизу боль. Ему было жаль мальчика. Он не кривил душой, когда назвал маркиза своим сыном. Если бы это было так, он мог бы гордиться им.

Маркиз был горд, самолюбив и вспыльчив — наследство Сент-Бриака, которое всегда вызывало у герцога внутреннее отторжение, — но никогда не нарушал законов чести и был умен. И герцогу даже в голову не приходило тревожиться на тот счет, что однажды ему придется переложить бремя герцогской власти на плечи Люсьена.

Если бы только он не сломал тогда ногу… Как счастливы могли бы они быть!

Он любил свою жену и страдал оттого, что не мог заставить себя переступить порог ее спальни. Вдруг в результате их близости у нее родится мальчик — что же тогда делать ему? Избавиться от Люсьена? Иоланта не переживет этого, а сам он никогда не допустит, чтобы его кровный наследник уступил права бастарду.

Герцог снова тяжело вздохнул и стал молить Бога, чтобы Элизабет Армитидж оказалась достаточно хороша и смогла хоть в какой-то степени компенсировать Ардену его страдания.

* * *

Маркиз спустился по длинной витой лестнице своего дома — который, как выяснилось, не был его домом, — взял у лакея трость, накидку и перчатки и вышел на улицу, залитую ярким майским солнцем. Его длинные, сильные ноги несли его вперед, но он понятия не имел, куда идет.

Оставаться в доме было невыносимо. Идти в клуб — еще хуже: он не хотел встречаться ни с кем из своих друзей.

Впрочем, неправда. Ему очень хотелось, чтобы Николас Делани и его жена Элеонора оказались сейчас в городе. С ними он мог бы поговорить. Но они в Сомерсете, наслаждаются обществом друг друга и лелеют своего новорожденного первенца…

Он бы рассказал им обо всем. О том, что попал в ловушку, из которой не было выхода. О том, что, как выяснилось, он не имеет права на свой титул и привилегии и ему придется дорого заплатить за то, чтобы ими обладать.

Люсьен снова прокрутил в голове разговор с отцом — нет, с герцогом. Неужели он не мог преподнести эти новости как-нибудь поделикатнее? Нет, конечно, не мог. Герцог всегда шел к цели прямой дорогой.

Теперь все вставало на свои места, в том числе и натянутые отношения между родителями, которые, как он считал, испытывают глубокие чувства друг к другу. Неужели отец так и не простил мать? Герцог говорил сегодня о ней с затаенной болью, из чего маркиз сделал вывод, что они не были вместе вот уже двадцать пять лет. Люсьен до сих пор думал, что они сдержанны лишь на людях, а когда остаются вместе, ведут себя совсем по-другому.

Он не представлял себе, как будет после всего этого смотреть в глаза им обоим.

Он понял теперь причину неприступности герцога, исключающей теплоту и одобрение его поступков. Он даже наказывал или хвалил Люсьена с отчужденностью, которая скорее пристала бы опекуну, а не родителю. И только сейчас маркиз понял, что герцог делал все, что мог, и действительно очень хорошо к нему относился.

А теперь пришло время отплатить за его доброту. Он должен согласиться на этот брак — хотя он в высшей степени неравный — и произвести на свет наследников, чтобы продолжить герцогский род. А потом, возможно, у него будет право застрелиться.

Глава 3

Вторая сторона этого запутанного дела, мисс Бет Армитидж, в тот момент, когда семья де Во проявила к ней интерес, была погружена в проблемы международной политики. Март 1815 года вошел в историю благодаря сообщению о том, что корсиканское чудовище, Наполеон Бонапарт, бежал с острова Эльба и вернулся во Францию. Уже наступил апрель, но новости не стали более утешительными.

В школе для молодых леди мисс Маллори продолжали следовать — хотя и в несколько смягченной форме — образовательным заповедям кумира Эммы Маллори, Мэри Вулстонкрофт. Девочкам преподавали широкий круг дисциплин, включая латынь и естествознание; в учебный план входили ежедневные физические упражнения; ученицы должны были находиться в курсе современной общественной и политической жизни.

В эти дни не стоило особого труда привлечь девочек к чтению газет. На их памяти к Наполеону Бонапарту относились не иначе как к Божьей каре, постигшей Европу, а теперь, когда они привыкли считать его лишь персонажем учебников по истории, он вдруг снова объявился. У многих молодых леди отцы и братья служили в армии или в недавнем времени вышли в отставку. А посему текущие события обсуждались в школе с живостью и энтузиазмом, о которых до сих пор учителя могли лишь мечтать.

Сначала возвращение Наполеона во Францию расценивалось как шаг окончательно выжившего из ума человека, но, к сожалению, к этому времени король Людовик XVIII сумел утратить популярность и любовь своих подданных, и поэтому узурпатор был встречен французами с восторгом. Войска, призванные противостоять Наполеону, присягали ему на верность с такой готовностью, что поговаривали, будто император отправил правящему Бурбону письмо: «Мой добрый брат, нет необходимости высылать мне навстречу еще войска. У меня их и так достаточно».

В конце концов, Людовик бежал из страны, и Наполеон снова воцарился в Тюильри.

И вот в такой обстановке, когда однажды утром Бет вызвали с урока, который она проводила в младшем классе, в Желтую гостиную мисс Маллори, она решила, что произошла международная катастрофа. Возможно даже, речь шла об интервенции.

Хороший учитель никогда не демонстрирует своей тревоги ученикам. А поэтому Бет терпеливо, в двенадцатый раз, исправила ошибку в вышивании Сьюзен Дигби и заверила милую маленькую Дебору Кроли-Фостер в том, что ее папа не огорчится, если на первом платке, который девочка для него вышивала, окажется несколько крохотных пятнышек крови.

Сдерживая нетерпение, она оставила Клариссу Грейстоун, старшую ученицу, которая передала ей приглашение директрисы, вместо себя и торопливо зашагала по школьному коридору.

То, что мисс Эмма вызвала ее во время занятий, было неслыханным событием, и все же Бет постепенно склонялась к мысли, что дело здесь не в политических интригах. Даже если бы Наполеон Бонапарт наступал походным маршем на Лондон, Бет Армитидж не в силах была бы это предотвратить. Скорее всего, речь пойдет о какой-нибудь ученице; возможно, предстоит разговор с чьими-нибудь родителями; может быть, случилось что-то с самой директрисой.

Теряясь в догадках, Бет вошла в парадный холл и задержалась перед большим зеркалом, висевшим над столиком красного дерева, чтобы поправить форменный капор и спрятать под него непослушный каштановый локон. Для того чтобы упрочить свое положение в школе, где она сама еще недавно была ученицей, Бет взяла себе за правило во всем придерживаться принятых здесь порядков.

Она отступила на шаг от зеркала и убедилась в том, что ее серое шерстяное платье, подхваченное под грудью поясом, лежит ровными складками, а грязные и исколотые в кровь пальцы ее учениц не оставили на ней следов. Довольная, что мисс Эмме не придется за нее краснеть, она подошла к двери гостиной и, предварительно постучав, открыла ее и шагнула через порог.

Оказавшись в гостиной, она решила, что причиной ее спешного вызова был родительский визит, хотя мужчина, который поднялся при ее появлении, явно был ей незнаком. Это был джентльмен средних лет, высокий, худой, элегантный, с жидковатой, но идеально подстриженной седеющей шевелюрой. Незнакомец разглядывал ее с таким вниманием, что это уже выходило за рамки принятой вежливости. Бет невольно приподняла подбородок.

— Ваша светлость, — чересчур почтительно промолвила мисс Маллори, — позвольте представить вам мисс Элизабет Армитидж. Мисс Армитидж, это герцог Белкрейвен. Он хочет поговорить с вами.

Бет присела в реверансе, даже не пытаясь скрыть своего изумления. Она никогда не слышала о герцоге Белкрейвене и была уверена в том, что в ее время в школе не училась ни одна девочка с такой фамилией.

Герцог все так же молча разглядывал ее, и постепенно на его лице появилось выражение хмурого недовольства. Бет смело встретилась с ним взглядом. Не в ее правилах было раболепствовать перед аристократами, тем более не принадлежащими к числу родителей учениц мисс Маллори.

— Я бы хотел поговорить с мисс Армитидж с глазу на глаз, мисс Маллори, — обратился герцог к директрисе.

— Это против всех правил приличия, ваша светлость, — с достоинством ответила та, также не считая нужным заискивать перед этим напыщенным богачом.

— В мои намерения не входит покушаться на честь мисс Армитидж, мэм, — сдержанно произнес он. — Мне необходимо обсудить с ней одно частное дело. Она сможет потом рассказать вам о нашем разговоре, если захочет. — Герцог говорил мягким тоном, однако было очевидно, что он не привык к тому, что его желания обсуждаются.

Мисс Маллори пришлось уступить. Придерживаясь в общении с людьми либеральных принципов, она оставалась деловой женщиной и не хотела настраивать герцога против себя.

— В таком случае я предоставляю право решить этот вопрос мисс Армитидж, — проговорила она.

Бет не испытывала ни малейшего опасения перед тем, чтобы остаться наедине с этим пожилым господином. Ее принципы основывались на бессмертных творениях Мэри Вулстонкрофт — автора книг «Права мужчины» и «Права женщины». Она не могла допустить, чтобы ее поведение было ограничено бессмысленными рамками, ущемляющими свободу женщины.

— Я не возражаю, — спокойно ответила она, и мисс Маллори покинула гостиную.

— Прошу вас, садитесь, — предложил герцог и первый опустился в кресло. — То, что я намерен сообщить вам, мисс Армитидж, может показаться на первый взгляд невероятным и даже пугающим. Я надеюсь, что вы воздержитесь от чрезмерно эмоциональной реакции.

Картина наполеоновской интервенций снова вспыхнула в сознании Бет, поскольку в этот момент ничего более пугающего она представить себе не могла. Но ведь не для этого ее вызвали с урока! Герцог наверняка считал, что она из тех женщин, которые готовы закатить истерику по самому ничтожному поводу. Она села, горделиво выпрямившись и приподняв подбородок, сложила руки на коленях и смело взглянула на собеседника, решив доказать ему обратное.

— Я всегда воздерживаюсь от чрезмерно эмоциональных реакций, — твердо заявила она.

— Вот как? — переспросил герцог с искренним, хотя и несколько неловко выраженным восхищением.

— Да, ваша светлость. Чрезмерная эмоциональность утомительна в любой ситуации, а в стенах школы для девочек — тем более.

По неведомой причине это ее вполне разумное замечание обескуражило герцога, и он снова нахмурился.

— Если я вас правильно поняла, ваша светлость, вы не желали бы, чтобы я проявляла какие-либо эмоции? — спросила Бет, позволив себе слегка подтрунить над герцогом.

— Не совсем так, дорогая. Я просил вас сдерживать их, но мне бы не хотелось, чтобы вы отнеслись к моим словам вовсе безучастно.

Разговор показался Бет пустой тратой ее драгоценного времени.

— В таком случае, ваша светлость, будем считать, что мы поняли друг друга, — гордо заявила она. — Уверяю вас, что разницы вы все равно не почувствуете.

— Вы мне нравитесь, дорогая. — Легкая улыбка коснулась его губ. — Даже больше, чем… другие мои дочери.

— Другие дочери? — Бет озадаченно нахмурилась. — Ваши дочери находятся здесь, ваша светлость? Я не знала об этом.

— Вы — моя дочь.

Эти слова воздвигли между ними стену ошарашенного молчания.

Прошло несколько мгновений, в течение которых Бет могла бы сосчитать редкие и глухие удары своего сердца, но наконец она собралась с духом и прямо взглянула на герцога. Она давно потеряла надежду на то, что этот момент в ее жизни когда-нибудь может наступить, и теперь ответила с ледяным спокойствием: