— Какой большой дом, Малиналли. — Старуха осматривала все вокруг жадным взглядом.

— Да.

— Он слишком большой для одного человека.

— У меня сын.

— Я имею в виду, что он слишком большой для одного взрослого.

— У меня часто бывают гости.

— Могу себе представить. — Мать скривилась, так что ее лицо стало похоже на сгнивший плод. — Сейчас люди думают, что им повезло, если у них просто есть крыша над головой. Я имею в виду после войны.

Иногда Малинцин нравилось ходить по дому и пересчитывать вещи. Пол сложили из крупных серых камней, выровненных и отполированных. Из-за толстых кирпичных стен с побелкой летом тут было прохладно, а в сезон дождей комнаты обогревались большими каминами, встроенными в стены. В кухне стояли деревянный стол и стулья с сиденьями из тростника. Ее циновка лежала на деревянной раме кровати с ножками и свисавшими с потолка веревками. Каждый вечер веревки натягивали, чтобы разложить кровать. Такая же маленькая кроватка стояла в спальне у Мартина, и вечером Малинцин говорила ему: «Спи крепко и пусть тебя не кусают мошки», а затем щекотала его. «Hijo, hijo». — «Madre, madre»[68]. Подушки были набиты гусиными перьями, а в гостиной с потолка на железных цепях свисал канделябр, сделанный из двух металлических колец. Его можно было опустить вниз, чтобы зажечь свечи, которые вставлялись в кольца. Кортес настоял на том, чтобы у Мартина над кроватью прибили небольшое распятие, а в коридоре, идущем вокруг двора, в стенах имелись небольшие ниши со статуями Девы Марии и небольшими обсидиановыми фигурками ацтекских богов. В спальне у Малинцин стояла большая каменная статуя Кетцалькоатля в пышном убранстве и с метелкой в руке. Зеркала в оловянных рамах с небольшими отверстиями для свечей крепились к стенам комнаты с большой деревянной ванной. «Все это мое. Мой дом, мои вещи. Я, мое, мне. Yo, mío, mí». Она теперь обладала этими словами, личными и притяжательными местоимениями. Она владела своей жизнью. Владела собой.

— Аламинос, твой брат, вырос и стал очаровательным юношей, не так ли? — спросила мать.

— У него испанское имя? — Малинцин забыла ацтекское имя брата. К тому же он сидел так тихо, что она вообще забыла о том, что брат пришел в ее дом.

— Я сменила ему имя. Текаюацин звучит так… по-ацтекски.

Теперь Малинцин вспомнила. Ее брата звали Текаюацин, хотя суффикс «цин» полагался лишь людям благородного происхождения, а его отец не был аристократом. Интересно, этот мальчик вообще умеет говорить? Затем Малинцин вспомнила, что когда-то ее мать была очень молчаливой и ее молчание наполнялось невысказанным.

— Ты так и не вышла замуж, Малиналли? — Слова матери прозвучали как обвинение и осуждение.

— Нет, я не хочу выходить замуж. — Малинцин вспомнила те времена, когда ей столь отчаянно хотелось выйти замуж, что она напоминала себе утопающего, цепляющегося за соломинку в бурном течении.

— Никто не хочет брать тебя замуж?

Малинцин смерила мать тяжелым взглядом. Ей хотелось сказать: «Это мой дом, и ты должна уважать меня».

— Не знаю. Мне все равно.

— Тебе, должно быть, очень одиноко. — Мать заговорила печальным голосом, как будто все пятнадцать лет ее волновало лишь одиночество дочери.

— Нет, я вовсе не одинока. У меня есть Мартин и мои друзья.

Когда Одудува приезжал из Оаксаки, они поднимались на крышу и спали под открытым небом, глядя на звезды и созвездия. Малинцин и Одудува всегда пытались найти на небе Кетцалькоатля — в определенное время года мертвый бог оживал, воплощаясь в вечерней звезде. Он скрывался за небосклоном, переходя в подземный мир, а затем возвращался утренней звездой. Говорили, что Кетцалькоатль спускается на землю на своем большом корабле.

По четвергам приходил Агильяр. Он пил вино и рассказывал о книге стихов на языке науатль, которую он составлял. Они с Малинцин не поднимались на крышу, как с Одудувой, а оставались в ее спальне. Малинцин нравилось это слово — «спальня», cuarto de alquiler. На покрывале для кровати — cubrecama — из чистого белого хлопка были вышиты небольшие фигурки: богиня Тлацольтеотль, Тецкатлипока в черно-красных одеждах, торговец, воин, игрок в мяч, женщина из племени тарасков благородного происхождения, которую вели на свадьбу, микстек в макстлатле. Это покрывало изготовила для Малинцин племянница касика Семпоалы.

После воскресной мессы в гости к Малинцин приходил отец Ольмедо, и они говорили о Франсиско и старых добрых днях в пути. Во время воскресного обеда отцу Ольмедо нравилось отодвигать еду в сторону и наслаждаться телом Малинцин на столе, словно она была еще одним блюдом. Малинцин и подумать не могла, что отец Ольмедо окажется столь изобретательным. «Ах, отец Ольмедо!» — стонала она, а затем они смеялись до слез.

— Отец ребенка, Малиналли, ну, как бы это сказать, он…

— Богатый и могущественный? — Малинцин знала, на что намекает мать.

— У вас хорошие отношения?

— Да.

Малинцин мирно общалась с отцом своего ребенка. С самого начала Кортес озаботился благополучием Мартина и еще до того, как тот научился сидеть, привез для него из Испании пони. Усаживая малыша в седло, Кортес водил пони по двору и с восторгом рассказывал о том, что когда-нибудь научит Мартина стрелять из ружья. Дворец Кортеса в Куэрнаваке, области неподалеку от Теночтитлана, где климат был столь мягким, что воздух отдавал сладостью, был украшен лепниной лимонно-желтого цвета. Ветви палисандровых деревьев затеняли скамьи, стоявшие у стен во дворе, переплетаясь над террасой.

Супруга Кортеса Каталина, приехавшая с Кубы после поражения Теночтитлана, казалась худой, скромной и молчаливой; она не могла играть роль властной первой жены вице-короля или губернатора, и это разочаровывало Кортеса. К несчастью, однажды вечером она умерла во сне после ссоры с Кортесом по поводу обращения с рабами. Ходили слухи о том, что ее смерть вовсе не была столь естественной, как утверждал Кортес, но император Карл не стал расследовать это дело. Во-первых, его не волновали такие мелочи, а во-вторых, король побаивался Кортеса, его энергии и уникального образа мыслей, всего того, что выделяло Кортеса как военачальника, и потому Карл дал Кортесу небольшие полномочия. В Новую Испанию приехали чиновники, чтобы представлять интересы императора на этом континенте. Карл решил, что Кортес прекрасный завоеватель, но кропотливая, бесславная и в первую очередь лояльная работа по управлению империей — это явно не для него.

— Твой брат думает о том, чтобы занять место в новом правительстве, — мимоходом сообщила мать Малинцин, как будто это вовсе не было целью ее визита.

— Вот как? В новом правительстве?

— Ты общаешься с важными людьми, Малиналли.

С важными людьми.

Раз в год все важные люди собирались вместе и праздновали день, когда духи возвращались на землю. Кортес называл это Днем всех душ, но все остальные знали, что это День мертвых, вернее, два дня — первое и второе ноября по испанскому календарю. В эти дни они поминали Франсиско и Ботелло, умершего во время осады в своей глиняной хижине рядом с Ципактли, своей ацтекской возлюбленной. Кай и Малинцин поминали Лапу Ягуара. Кортес настаивал на том, чтобы они почтили память Исла, и потому те из них, кто жил неподалеку от Такубы, где сеньор Исла скончался, сделали для него алтарь. По традиции они должны были оставлять на алтаре еду, которую любил Исла, и небольшие сувениры. Но на самом деле никто не знал, какую еду любил Исла, и поэтому Малинцин, Кай и Нуньес укладывали на алтарь гнилые, зловонные дыни, заплесневевшие тортильи, мертвых ядовитых лягушек, горстку бобов, от которых пучило живот, и очень редкий испанский фрукт — яблоко, manzilla, с червями.

Они сделали небольшую статуэтку Исла — куклу с маленькой головой и змеиными глазами, пришитыми по бокам, словно пуговицы. Под гульфик кукле они запихнули личинок москитов, положили скорпионов между пальцами и измазали ее матерчатую голову гнилым утиным жиром со вшами. Отец Ольмедо наклеил на эту куклу небольшой клочок бумаги с цитатой из Иоанна Богослова, начинавшейся словами: «Истинно, истинно говорю я вам…»

— Ты меня слушаешь, Малиналли?

— Слушаю. — Малинцин не могла заставить себя называть матерью эту женщину, рассевшуюся в ее доме, будто она тут всегда жила.

— Твой брат думает о должности в новом правительстве. Он очень талантлив.

— Что он умеет делать?

Малинцин думала о матерях и их сыновьях, о матери юноши из Чолулы, которая хотела сделать ее своей невесткой. Она вспоминала о том, как люди в Теночтитлане слышали такие же крики каждый вечер на центральной площади. Здания в городе лежали в руинах, здесь не осталось и камня на камне, а на развалинах дворцов и храмов построили новый дворец и большую церковь.

— Твой брат очень умен. Он быстро учится. Он может научиться чему угодно. Сейчас он учит испанский.

— Вот как? ¿Habla español?[69]

Брат ничего не сказал.

— ¿Un poco, — Малинцин развела пальцы на дюйм, а затем немного сдвинула их, — poquito?[70]

Ее брат попытался улыбнуться, но это выражение лица ему явно не давалось. У него был узкий рот, и Малинцин представила, как брат поглощает пищу мелкими кусочками и лакает воду, словно животное.

— Ты могла бы по-сестрински помочь ему, но что тут скажешь. Я вырастила тебя щедрой и доброй и знаю, что могу рассчитывать на то, что ты чтишь семейные узы. Мы приехали с побережья — ты это знаешь. Нам нужно отдохнуть, так что мы останемся здесь до тех пор, пока твой брат не займет должного положения. Когда мы встанем на ноги…

— Твой сын может отнести тебя обратно, — перебила ее Малинцин. — Он молод и силен.

В конце концов, Ботелло и Аду несли Франсиско, а Альварадо перенес мать через горы на плечах.

— Отнести меня обратно? Ты, конечно же, шутишь. Отнести меня обратно на спине? — с угрозой прошипела старуха.

Встав со стула, Малинцин подошла к матери и, нагнувшись, поцеловала ее в губы.

— Вы возвращаетесь на побережье.

— Нам некуда возвращаться, Малиналли. Воины…

— Я подарю тебе дом. Тебе и твоему сыну. Но вы не будете жить рядом со мной.

— Но мы же только что приехали, Малиналли! Такой короткий визит, дочка! Бобы уже готовы, те, которые грела служанка? Нет ли у тебя гамаков, в которых мы могли бы отдохнуть? Конечно, ты не хочешь, чтобы мы уходили. Кровь людская — не водица. Я хочу пить. Ты ведь варила бобы, правда? У тебя такой большой дом и всего один сын.

— У тебя тоже есть сын.

— Ты богатая женщина, женщина со связями. Ты разговаривала со многими важными людьми.

— Я никогда не говорила своими словами. Я лишь передавала слова других. — Встав со стула, Малинцин приблизила свое лицо к лицу матери. — Сейчас я говорю своими словами, а именно: уходи. Уходи, пока я не сделала такое, о чем мы все пожалеем.

— Полно тебе, ты должна признать, что рабство пошло тебе на пользу. Ты многому научилась. Где бы ты сейчас была, если бы я тебя не продала? Подумай, кого тебе удалось повстречать, чего ты достигла. У тебя мягкие руки и обувь на ногах. Мой муж предупреждал меня, неблагодарная! Ты…

— Мария, выведи наших гостей и позови Хуана. Возможно, тебе понадобится помощь.

— Но ты ведь сказала, что подаришь нам дом. Дом на побережье с несколькими комнатами и садом. Да, садом, а еще животными. Старой женщине нужна помощь, раб…

— Мария…

— Да, мадам?

— Вышвырни их отсюда.


Кетцалькоатль спал под раскидистой сейбой, прислонившись спиной к стволу. Ветви дерева спускались до самой земли, переплетясь с корнями, закручиваясь спиралью, так что дерево казалось целым лесом. Кетцалькоатль спал, и ему снился сон, столь же реальный, как детские кошмары Малинцин, вот только сон его не был населен демонами подземного мира. Кетцалькоатлю снились возвращение Кортеса и мощная осада Теночтитлана в год 1521-й по христианскому летоисчислению. Индейские носильщики под предводительством Кортеса покорно транспортировали части новеньких бригантин, которые можно было легко собрать на берегу озера Тескоко. Испанцы пришли с катапультами и пушками, стрелявшими каменными ядрами, лавой, которой можно было стрелять из пращи, мехами, раздувавшими огонь, небольшими мушкетами, не нуждавшимися в подставке, и порохом из серы с жерла вулкана Попокатепетль. Этого оружия было более чем достаточно для захвата столицы. Кроме того, к Кортесу присоединились воины из враждебных Мешико городов-государств, убежденных в том, что так они смогут положить конец гнету империи.

После нескольких стычек и ожесточенных боев в окрестных городах Кортес перекрыл мешика поставки воды из Чапультепека и заблокировал ввоз пищи по трем мостам. Оспа уже начала косить население столицы. От этого заболевания умер и брат Моктецумы Куитлауак, пробывший императором совсем недолго. Оставшихся в зоопарке животных съели, растения в садах увяли и погибли. В Теночтитлане бушевал голод, и на улицах, словно тростинки, лежали тела мертвецов. Выжившие питались пылью, землей и корнями сухих растений, которые они выковыривали из щелей между иссохшими камнями. Придя в отчаяние, новый император Куаутемок переодел женщин в костюмы воинов, выдав им оружие. Он хотел, чтобы испанцы ошиблись при подсчете численности ацтекского войска. Осада продлилась девяносто три дня. Город официально сдался утром 13 августа 1521 года.