Он надел жилет, расправил его, и длинными тонкими пальцами привел в порядок блестящие белокурые волосы. «Мой золотой мальчик», – называла она его. Он усмехнулся. Жаль, конечно, но иначе нельзя: все его жертвы были безмозглыми дурами. Господи, до чего же они наивны, эти шотландские потаскушки, если так легко попадались на его удочку.

Сколько их было? Шесть? Семь? Нет, с этой уже восемь.

Первая Мойра. Ей только-только исполнилось семнадцать, у нее была бледно-молочная кожа и еле заметные веснушки. Волосы – цвета рассветного неба, так он ей по крайней мере говорил; каштановые, иногда почти медные. Пальцы – длинные и тонкие, что они только не выделывали с его возбужденной плотью, с жадностью лаская ее. Она была так благодарна ему, что с радостью выполняла любую его просьбу. Возвращаясь к прошлому, Беннет подумал, что, пожалуй, Мойра была лучшей из всех.

Впервые он повстречал ее в густых зарослях вереска, где она собирала в фартук фиолетовые цветы странного вида. «Для верескового эля», – позже пояснила она.

– Если ты, красавица, собираешь цветы, то много пропустила.

Девушка обернулась на его голос и долго молча разглядывала его, потом покачала головой и широко улыбнулась – вид у него был действительно забавный.

Он не был настолько глуп, чтобы выискивать жертвы, нацепив на себя мундир. Ему нравилось строить из себя этакого простака, чтобы вызвать улыбку у своих потенциальных жертв, а иногда и жалость. Сейчас он был одет как закупщик овечьей шерсти из Инвернесса: ярко-зеленые штаны, мышиной расцветки рубашка и длинное пальто неопределенного цвета. Сапоги покрыты грязью, а широкополая шляпа напоминала одну из тех, что носили в прошлом веке кавалеры.

– Это все погода, – произнес Беннет, будто извиняясь за свой вид. Девушка изумленно смотрела на него, продолжая улыбаться. – Вечно мерзну, даже летом, особенно в этих зарослях. – Он медленно приближался к ней. – Споткнулся недавно, – дружелюбно заметил он. – Наступил на кролика или на что-то другое.

– Вы – англичанин, – сказала она, и привычная шотландская настороженность вернулась к ней.

– Наполовину. Только наполовину. Отец – англичанин, а мать – шотландка, из Инвернесса.

– А говор у вас нездешний.

– Англичане тоже так говорят. А мне что делать? – Его губы сложились в забавную улыбку.

Он сжал ее пальцы обтянутой перчаткой рукой и поцеловал воздух над ее ладонью. Потом широким жестом снял с головы шляпу и, отведя ее в сторону, склонился, почти касаясь земли пером. Девушка улыбнулась, он ответил ей тем же.

Ах, Мойра, как хорошо было с тобой! Она даже поверила, что он женится на ней. Она не догадывалась, что он никогда бы не допустил, чтобы его ребенок родился от шлюхи. Она сильно кричала и плакала, когда он лишил ее невинности, однако ему ничего не стоило утешить ее пустыми, ничего не значащими для него словами, намекнув на светлое будущее.

Бедная Мойра! Наверное, он слишком далеко зашел с ней и слишком поторопился. Несмотря на свою хрупкость, она протянула еще целых два дня. Он вспоминал о ней с самым теплым чувством.

Последние два года их полк нес службу в этой дыре на краю света. Патрульные разъезды занимали довольно много времени, а развлечения однополчан наводили скуку. Свой досуг он заполнил тем, что терпеливо выискивал женщин, увещевал их сладкими словами и нежным подходом. Обработка очередной жертвы занимала все свободное время. Обмануть деревенскую простушку не составляло особого труда: прикинуться дурачком, улыбнуться раз-другой, и вот она уже готова встретиться с ним в безлюдном уголке вроде этого, где и находила свой последний приют среди утесника и вереска.

Одинокие шотландки попадались в его сети, как рыба в пруду, и гибли из-за собственной глупости. Он становился их другом и любовником, а главное, спасителем: избавлял их от однообразного серого существования. Такая роль ему нравилась.

А эта… как же ее звали? Ах да, Мери сама охотно пришла в это безлюдное место. Он уже несколько недель обрабатывал ее невинными поцелуями и нежными прикосновениями. Она упала на землю, задрав юбку и заранее расшнуровав лиф, ища его губы. Она снова и снова бормотала, что любит его, повторяла эти слова как заклинание.

Такая податливость не устраивала Беннета, и девушка почувствовала неладное, как только заметила в его руке нож. Но даже тогда не поверила, не смогла. И только когда у нее на груди появилась алая полоска, соединившая два соска подобно мостику, до нее наконец дошло, что он не нежный соискатель ее руки и сердца, что ему не нужны ее мольбы и покорность.

Ему нужен ее ужас.

Ничто не возбуждало его так, как животный страх жертвы. При виде этого страха он наполнялся жаждой крови, слепой страстью, от которой кружилась голова и все плыло вокруг, когда он кончал их, кричащих от ужаса, взывавших о помощи, словно кто-то мог помочь им.

Разумеется, помощь никогда не приходила.

Мери не выдержала боли, пришлось прикончить ее раньше, чем ему бы хотелось. Глупая корова, сколько у него ушло усилий на то, чтобы в ее глазах появился страх. Почти до конца она сохраняла изумленное выражение. В мягких карих глазах сначала промелькнуло удивление, шок и, наконец, появился ужас, словно она никак не могла взять в толк, что он делает.

Беннет опять улыбнулся и застегнул штаны, оправляя опавшую плоть. Он безучастно посмотрел на тело, быстро остывающее на кустиках вереска. Кровь уже почти перестала течь, но добрая сотня резаных ран – поначалу алых, а потом почти черных от свернувшейся крови – свидетельствовала о том, что здесь произошло. Он вытер нож о траву и подумал, что надо будет заточить его. Просто удивительно, как тупится нож от такой работы!

Интересно, что сказала бы жена брата о его очередном подвиге? Жена любимого брата, которую Беннет часто одалживал у него. Господи, как он возбуждался с ней! Всегда такая молчаливая, малоподвижная, пока он до нее не добирался. Стоило ему улыбнуться, как она начинала скулить. Поначалу он ее связывал, но позднее необходимость в этом отпала. Он еще не успевал притронуться к ней, как она начинала кричать. Однако у нее хватало сил вынести все, что он с ней проделывал. Но до ножа ни разу не доходило. Интересно, что бы она сделала, если бы дошло? Занятная мысль. Он грубо выругался, глядя на мертвое, безжизненное, ни на что больше не годное тело женщины, распростертое на земле.

Жаль, что невестки нет поблизости. Очень жаль.

Ему так не хватает Джудит.

Глава 5

– Рад видеть тебя, красавица.

Джудит хотела сказать Малкольму, чтобы он приберег свои комплименты для тех, кто им поверит, однако промолчала.

Весь день ее никто не трогал, она бездельничала, раздумывая над нелепостью своего положения, но так и не придумала, как из него выпутаться. Друзей нет, денег тоже, о возвращении в родительский дом не может быть и речи. Что же делать?

Наконец, уверившись, что выхода нет, а ответов на свои вопросы она не найдет, Джудит занялась более насущными делами. К концу дня она убедилась, что горячая ванна в Шотландии роскошь. Она подняла по стертым ступеням три ведра воды, готовая преодолеть все, что угодно, лишь бы смыть с себя неприятный запах. И только вымывшись, она использовала остатки воды для волос. Среди жалкого содержимого ее дорожного саквояжа нашлась щетка, которой она стала расчесывать их.

Джудит не испытывала тщеславия от того, что ее волосы спадали до пояса, были густыми и вьющимися, отливали медью и золотом. Зеркала не было, и она не могла посмотреть, как сидит платье и к лицу ли оно. Ей было безразлично, что губы у нее совсем белые, а в щеках ни кровинки. Джудит уже давно старалась пореже смотреться в зеркало: слишком больно видеть свое отражение. Лиф туго зашнурован, волосы зачесаны назад – больше ничего не требуется.

Если у нее иногда и появлялось желание выглядеть иначе, то это были пустые мечтания. Какой смысл притворяться, что ее жизнь вдруг изменится. Джудит навсегда останется такой, как сейчас, и душой и телом. Сколько ни мечтай, ничего не изменишь.

Она как раз раздумывала, стоит ли ей выходить из своей комнаты, когда позвали к ужину. Увидев стоящего внизу лорда Маклеода, гневно глядящего на нее, Джудит едва не вернулась к себе. Только мучительное чувство голода заставило ее все же последовать за Малкольмом на кухню. Позднее Джудит пожалела об этом: лучше было бы остаться в своей комнате и попросить принести воды с хлебом. По крайней мере было бы съедобно.

Она уселась между Малкольмом и Софи и с подозрением поковыряла вилкой прозрачные овощи и жидкую овсянку, которая отдавала мыльной водой. Каждый накладывал себе сам, и Джудит с удивлением наблюдала, как Малкольм вновь и вновь возвращается к котелку над огнем. У него, должно быть, железный желудок. Сама она с трудом заставила себя проглотить одну водянистую картофелину. Даже лорд Маклеод, сидя на противоположном конце широкого дубового стола, придирчиво ковырял в тарелке, словно опасаясь есть приготовленное.

Осторожно расспросив, Джудит выяснила, что ужин приготовила одна из женщин клана. Теперь девушка начинала понимать, чем объясняется желание Малкольма найти жену для лорда Маклеода. Однако резать овощи соломкой и кубиками, тушить, варить и жарить она прекрасно могла бы оставаясь и незамужней. Для этого совсем не обязательно приковывать ее к лорду Маклеоду и этим развалинам цепями брака.

Лорд не замечал ее присутствия так же старательно, как ей бы хотелось не замечать его. Ее взгляд невольно возвращался к высокой фигуре, сидящей напротив, отмечая широкие плечи, загорелые руки, большие, загрубевшие от работы, все в царапинах и порезах ладони. Он склонился над тарелкой и сосредоточенно расправлялся с ужином. Своими манерами он заметно отличался в лучшую сторону и от Питера, и от Энтони.

Впрочем, Алисдер Маклеод отличался от ее предыдущих мужей не только этим.

От него исходил не запах лекарств, постоянно преследовавший хрупкого здоровьем Питера, и не запах крови и пота, как от Энтони. Лорд Маклеод источал свежий терпкий запах, отдававший сосной и бескрайними просторами. Его густые черные волосы, отливавшие синевой, совсем не походили на тонкие светлые волосы Питера или редеющие волосы Энтони. Маклеод был выше их обоих. Поношенная белая рубашка плотно обтягивала его широкие плечи, а штаны облегали бедра так, что воображению уже ничего не оставалось. Сильное, волевое лицо прорезали две складочки на подбородке, упираясь в немного полную, но четко очерченную нижнюю губу. Солнце, ветер, а может, и сама жизнь испещрили мелкими морщинками уголки глаз, однако они не только не портили общего впечатления, а напротив, добавляли глубины и значимости его лицу. Взгляд Маклеода служил ему грозным оружием: казалось, он проникает в самую душу, в ее тайные уголки. Когда лорд улыбался, на его мужественном загорелом лице сверкали ровные белые зубы, а у Джудит внутри все начинало дрожать от страха.

Старая Софи отчетливо ощущала тайные токи, незримо соединившие ее внука и Джудит.

– Малкольм, – обратилась она к члену клана, шумно и с явным удовольствием расправлявшемуся с ужином, – будь добр, оставь нас одних.

Малкольм взглянул на лорда Маклеода, который едва заметно кивнул, потом на Джудит, которая сосредоточенно склонилась над тарелкой, и, наконец, перевел вопросительный взгляд на Софи. Прежде чем покинуть кухню, Малкольм подошел к котлу и еще раз наполнил тарелку, чем вызвал у Джудит гримасу отвращения и улыбку у Алисдера.

Весь день Софи обдумывала то, что собиралась сказать сейчас. Возраст и мудрость придавали ей решимости, а понимание того, что времени у нее оставалось все меньше, укрепляло мужество. Теперь Софи вспоминала свое детство в поместье отца во Франции куда яснее, чем то, что произошло час назад. Это весьма забавляло ее и доказывало, что пришла настоящая старость, что она такая же древняя морщинистая старуха, какой была когда-то ее бабушка. Невероятно, но бывали времена, когда она вовсе не чувствовала себя старой, напротив, ей казалось, что она – молоденькая девушка, и только воспоминания о долгой хорошо прожитой и полной любви жизни напоминали о прошедших годах.

О, Джеральд, осталось совсем немного. Ей уже не казалось странным, что она молится покойному мужу чаще, чем Господу. Она очень любила его, гордого, энергичного человека, который стал ее мужем, ее жизнью. Правда, не без борьбы.

Еще многое надо сделать, прежде чем они соединятся, многое завершить. У нее есть обязанности, и счастье внука – не последняя из них. Он такой упрямец. Почти как дед. Софи вздохнула и чуть заметно улыбнулась. И такой же любящий…

Джудит очень напоминала Софи, какой та была в далекой молодости. Софи приехала много-много лет назад в Шотландию тоже не по своей воле, тоже была против брака, к которому ее принуждали. Семью Ажинкуров во Франции связывали давние узы с Маклеодами, и брак Софи должен был обеспечить преемственность этой связи. Со временем земля отважных шотландцев стала казаться ей прекрасной, а одиночество, которое она испытывала, покинув родину, скоро сменила глубокая, преданная любовь.