Бойд хмыкает:

– Наверное, самый слабый в помете. Не стоит слишком привязываться к нему, такие щенки часто погибают.

От этих слов какая-то искорка в глазах Пипа потухает, и Клэр хочет, чтобы Бойд это заметил. Чтобы он не говорил таких вещей.

– Она попала в хорошие руки, и теперь ей ничто не угрожает, – произносит Клэр, но Пип никак не реагирует на это.

– Наверняка у него полно глистов – не позволяй ему так сосать твои пальцы. И как следует мой руки с мылом.

– Пегги – девочка, – обиженно произносит Пип.

– Чистокровная апулийская дворняжка в сотом поколении, – говорит Леандро. Он улыбается, проводя по гладкой головке щенка костяшками пальцев. Пег изворачивается и пытается цапнуть его за руку. – Не даст себя в обиду, сообразительная и преданная к тому же. Она будет хорошей собакой, Пип.

Когда Пип улыбается, Клэр ощущает тепло в груди, где-то глубоко под ребрами, растекающееся, словно большой глоток бренди.

– Но она останется здесь, когда мы уедем, – говорит Бойд, и Клэр ненавидит его в эту секунду.

– Пегги поедет с нами, – твердо заявляет она и проходит мимо мужа, чтобы поздороваться с Марчи, которая появляется на террасе с только что припудренными щеками, алой помадой на губах и безукоризненной прической.

Клэр смотрит на жену Леандро, стоящую на верхней ступеньке, и вдруг замечает на ее лице выражение, которого не видела прежде, – хмурое, холодное, почти враждебное. Клэр останавливается в нерешительности, но тут лицо Марчи озаряется той самой привычной ослепительной улыбкой, и Клэр решает, что, должно быть, вообразила себе невесть что.

– Клэр, дорогая моя, что же с вами случилось? – спрашивает Марчи.

– О, я упала. Споткнулась на ступеньках.

Они целуются, едва касаясь щек, как мужчины плеч друг друга, – то же самое «недообъятие».

– Милая моя, с вами опять случился обморок? – Марчи берет ее за руки и понижает голос, глядя Клэр в лицо. – А вы, часом, не в положении?

– О нет, – торопливо отвечает Клэр. И тут вспоминает свои приступы головокружения, тошноту, странный привкус во рту и то обстоятельство, что с тех пор, как она приехала в Италию, у нее не было месячных. От внезапного шока у нее перехватывает дыхание, так что она не в силах выдавить ни звука.

Марчи смотрит на нее насмешливо:

– Что ж, проходите, садитесь, ну давайте же. Как прошло ваше маленькое путешествие? – В тоне Марчи снова проскальзывают нотки, которые настораживают Клэр. Но она не уверена, что это ей не почудилось. Она позволяет подвести себя к креслу и усадить, поскольку у нее начинает так шуметь в ушах, что она не может разобрать того, о чем говорит Марчи дальше.

Потом Клэр помогает Пипу раздобыть лекарство от глистов для щенка. Они спускаются в дымную кухню – подвальное помещение, находящееся под длинным амбаром, образующим западную сторону четырехугольного строения, – где низкий сводчатый потолок покрывает слой вековой копоти и где жара обретает плотность и осязаемость. В середине возвышается массивная плита, за которой в поленницу сложены корявые дрова, на каждой конфорке стоят кастрюли; пахнет сажей и мясом, закваской и золой. Кухарка Илария знает рецепт лекарства от паразитов, она называет ингредиенты, тут же смешивая их, и ее, кажется, нимало не волнует, что Клэр и Пип не понимают ни слова и молчат. Она растирает гвоздику, тыквенные семечки, сушеную, терпко пахнущую полынь и еще какую-то траву, которую Клэр не может определить. Затем добавляет немного вязкого прогорклого свиного сала и скатывает шарик. Пегги извивается, словно понимая, что ее ждет, но Илария разжимает ей челюсти и заталкивает лекарство глубоко в горло. Щенок тихонько взвизгивает в знак протеста и умолкает, когда комок проскальзывает в желудок. Дело сделано. Они благодарят ее по-итальянски и направляются к выходу.

У нижней ступеньки лестницы, ведущей во двор, Клэр кладет руку Пипу на плечо.

– Пожалуйста, подожди минутку, – просит она. Наверху сияет прямоугольник дверного проема, снаружи их ждут потоки солнечного света, от которого негде укрыться. Клэр хочется поговорить в тени и в тишине. Пип наклоняется, опуская Пегги на пол; щенок скачет у них между ног, а затем ложится и начинает грызть ботинок Пипа. – Пип, послушай. Я… – Но Клэр не знает, что именно должна сказать. Ей просто необходимо поговорить с ним. Пип однажды уже спас ее от нее самой – это он предложил взять у Карло хозяйский ключ, чтобы отпереть дверь, когда она от ужаса совершенно лишилась способности соображать и могла лишь корить себя за свою неосторожность.

– Это он с тобой сделал? – спрашивает Пип, глядя на ее распухшую губу.

– Нет! Конечно нет!

Она понятия не имеет, как он узнал и почему она этого не отрицает. «Ты ведь была с ним, правда? С Этторе?» Таков был его вопрос, его обвинение, в темноте перед запертой дверью. Она могла бы все отрицать, могла бы рассмеяться или притвориться рассерженной. Но ей казалось, что вся она на виду, она чувствовала себя жалкой и несчастной, а он был так нужен ей, и единственное, что у нее оставалось, – это честность.

– Ты собираешься бросить отца? – спрашивает он.

– Нет.

Ее вновь охватывает оцепенение, в ушах начинает звенеть, и она знает, что на самом деле он спрашивает: «Ты собираешься бросить меня?» И конечно, ответ всегда будет «нет».

– Но ведь ты влюблена в Этторе. – Пип качает головой, не глядя ей в глаза. Неужели он как-то сумел это разглядеть, но потом она понимает: он просто не в силах поверить, что она могла пойти на такое вероломство по менее веской причине.

– Но ведь я замужем за твоим отцом, дорогой.

– Я уже не маленький, Клэр! Прекрати обращаться со мной как с ребенком! Ты полагаешь, что можешь подарить мне щенка – щенка, которого он дал тебе, – и все так просто уладится? Что я буду играть с ним и перестану замечать, как ты лжешь и изворачиваешься?

– Этторе передал щенка тебе. Пип, пожалуйста. – Она вновь хватает его за руку, когда он поворачивается, чтобы идти.

– Я хочу услышать правду, Клэр. Я не могу… я не хочу, чтобы ты мне лгала. – Он с трудом сдерживает слезы.

– Хорошо, Пип. Хорошо. Я… я влюблена в него. Но я не собираюсь бросать тебя.

Она не может заставить себя сказать, что не бросит Бойда; она не в силах представить, на что будет похожа ее жизнь, если она останется с ним навсегда. Но именно такое обещание она давала, вступая в брак. Она словно раздавлена какой-то неимоверной тяжестью. «Вы, часом, не в положении?» Если это так, то нет ни малейшего шанса, что это ребенок Бойда. Как может их брак продолжаться в таких обстоятельствах? И все же, несмотря на все свои страхи, она чувствует прилив счастья. Ребенок, ребенок Этторе. Лицо Пипа кривится, и ей кажется, он вот-вот заплачет, но потом она понимает, что это гримаса отвращения.

– Как ты могла, Клэр? Он на итальянском-то едва говорит, не то что на английском! Могу поклясться, что он не умеет ни читать, ни писать. Он же… грязный крестьянин!

– Пип! – Клэр ошеломлена. – Откуда в тебе столько злости? Грязный крестьянин? Ты говоришь, как… – Она роется в памяти, поскольку слова эти явно не его. И тут она понимает – это так похоже на Марчи. Клэр сжимает губы, и щеки Пипа заливаются краской. Он поражен, пристыжен, но по-прежнему дерзок.

– Ладно, но ведь ты не будешь больше с ним встречаться? Ты не пойдешь больше в Джою, – говорит он.

– Нет. Нет, не пойду.

– И ты по-прежнему любишь отца? Ты ведь всегда говорила мне, что это возможно – любить сразу двоих, как отец любит мою мать и тебя, – с детской наивностью, которую он еще не до конца перерос, говорит Пип в середине этого пугающе взрослого разговора.

Пип смотрит себе под ноги, где блаженствует Пегги, лежа на спине: надутый животик, болтающиеся лапы, закатившиеся глазенки, разметанные уши. Клэр ждет какого-нибудь знака, что после разговора все хоть как-то уладилось. Она чувствует, как давит на нее бремя обещания не бывать больше в Джое. Все это слишком тяжело, невыносимо. Ей хочется лечь, и она опирается на стену одной рукой, ощущая крупные камешки и слой пыли, осевшей на каждом выступе. Это древняя стена в три метра толщиной была построена в другом веке, чтобы обороняться от бандитов и воров. И теперь бандиты и воры возвращаются, и Клэр одна из них.

– Как это могло случиться? – бормочет она, качая головой в ответ на вопросительный взгляд Пипа.

– Он придет завтра на вечеринку? – мрачно спрашивает Пип.

– Нет. Конечно нет.

– Почему ты так уверена? Ведь Леандро любит его. Да и у Марчи никогда прежде не было семьи – ни братьев, ни сестер, ни кузенов, ни племянников.

– Вы стали большими друзьями? Ты и Марчи. Я… рада.

– Ну, выбор у меня был небогатый. Папа в городе, а ты… – Пип умолкает, вновь отводя взгляд. – А ты была занята. Ходила гулять. А что должен был делать я все это время?

Еще раз полоснув ее по сердцу, он начинает подниматься по лестнице, и Пегги карабкается вслед за ним. Клэр некоторое время медлит в тени – на пороге кухни, на пороге двух миров, двух жизней. Она прикладывает к животу руку. Конечно, еще ничего нельзя почувствовать, еще слишком рано. После приезда в Италию она похудела, и ее живот теперь – впадина между костей таза; кожа по-прежнему упругая и гладкая на ощупь. И все же она знает. Она абсолютно уверена. И в этом пограничном пространстве, где можно ненадолго отбросить мысли о будущих горестях, она улыбается.


Клэр старается держаться подальше от Бойда. Ему нужно работать, но он пребывает в состоянии нервного возбуждения: то и дело встает из-за письменного стола, чтобы пройтись по гостиной или террасе, выйти во двор, где стоит неподвижно, словно не в силах вспомнить, зачем пришел. Клэр прислушивается к звуку его шагов и старается не попадаться ему на глаза. Она и Пип провели в массерии гораздо больше времени, чем он. Они лучше тут ориентируются, знают все потайные уголки и лестницы, выходы на крышу, треснувшую скамью в огороде. Она идет по коридору в комнату, где жил Этторе, и стоит там среди белизны и пустоты, ложится на голый матрас. Не осталось ни запаха, ни следа. Отец моего ребенка. Клэр мысленно произносит эти слова снова и снова. Почему-то она уверена, что Этторе будет рад. Там, где так много смертей, разве можно не радоваться появлению новой жизни? Она думает о Якопо, о том, как его любят и оберегают, а ведь он незаконнорожденный, сын любовника Паолы, погибшего в бойне у Джирарди, но это, кажется, никого не смущает. Ее снедает желание сказать о ребенке Этторе и заглянуть ему в глаза. Однако скоро комната начинает казаться слишком пустой и слишком тихой, и на фоне этой тишины мысли Клэр становятся оглушительными, и она уходит оттуда.

Из-за двери мышиной комнаты она слышит смех Марчи и приглушенный голос Пипа. Играет музыка, и Клэр не может разобрать слов. А ведь Марчи говорила, что им нужно поберечь иголки для вечеринки. Она сказала это в тот момент, когда Клэр собиралась танцевать с Пипом. Клэр кладет ладонь на деревянную дверь и прижимается к ней ухом, закрывает глаза и чувствует себя за сотни миль от них, за сотни миль от Пипа. Клэр вновь бередит свои раны – она слишком часто оставляла Пипа одного ради того, чтобы быть с Этторе; она отвернулась от Пипа с того самого момента, когда племянник Леандро потерял сознание на террасе у нее на глазах. Не в силах больше выносить этой муки, она стучит в дверь и входит в комнату с неуверенной улыбкой, надеясь приобщиться к их веселью, увидеть Пипа улыбающимся. Она ожидает, что они танцуют, как в тот раз, или репетируют, но они сидят рядышком на старом диване. Марчи поджала ноги, словно девчонка, ее руки сомкнуты под коленями, она сидит лицом к Пипу и восторженно внимает тому, что он говорит. Они не сразу замечают Клэр, поскольку не слышали, как она вошла.

– Надеюсь, я не помешала, – говорит она.

Пип умолкает на середине фразы и краснеет.

– Клэр! – восклицает Марчи, опуская на пол босые ноги, белые, ухоженные, с перламутровыми ногтями. Она как будто собирается подняться, но затем передумывает. Пип тоже не встает, и Клэр возвышается над ними, делая робкую попытку завязать беседу, глядя на них с непривычного ракурса. – Мы тут как раз… обсуждали пьесу, – говорит Марчи. – Правда, Пип?

Ее зубы и язык потемнели, и Клэр замечает на полу два испачканных бокала и кувшин темного красного вина. Она чувствует его запах в воздухе, в дыхании Марчи. Она смотрит на Пипа, ожидая увидеть те же признаки, но он не открывает рта и лишь кивает в ответ.

– А, ясно, – говорит Клэр. Она вновь смотрит на Пипа, и по тому, как он отводит глаза, ей становится ясно, что он тоже пил вино и не хочет, чтобы она это заметила. – Как продвигается дело? – спрашивает она.

– Полагаю, нормально. – В его ответе слышится нечто среднее между грубостью и нетерпением.

– Я думала пойти прогуляться – не составишь мне компанию? Чтобы защитить меня от мятежников и бандитов, о которых все твердят? – Она улыбается. Ей хочется взять его за руку и вытащить из этой комнаты, и она знает, что не может этого сделать. Уже не может.