Прервав шутку на полуслове, он подошел к Алиеноре и опустился на колено у ее ног в церемонном приветствии. По заведенному обычаю она одарила его поцелуем мира. Ритуал помог сохранить ей величественный вид, несмотря на бьющие через край эмоции. Их взгляды встретились, передавая то, что нельзя произнести вслух при Генрихе и остальных.

Затем Ричард поднялся и уступил место брату Жоффруа, который был на год моложе, с более темными волосами и более тонкого сложения. Его воспитывали как будущего правителя Бретани и уже помолвили с Констанцией, наследницей бретонских герцогов. Но человек Жоффруа был непростой, открытое выражение лица скрывало глубокие омуты мыслей.

– Госпожа матушка. – Он взял ее ладонь и прижал к своему лбу. Манеры его были приятны, однако непроницаемые холодные глаза портили впечатление.

Гарри тепло расцеловал Алиенору и сжал ее руки в своих:

– Сегодня ты получше себя чувствуешь?

– Я уже облачилась в доспехи, – хмуро пошутила королева. А стала ли она чувствовать себя лучше? Скорее, иначе. Готовой к бою.

– Это тебе. – Он высыпал ей в ладонь дюжину пестрых драгоценных камней. Среди них выделялся крупный аметист с двумя просверленными отверстиями, сквозь одно из которых еще была продета нить с обрывками беличьей шкурки. – Твоя доля трофеев. Только не говори епископу Или. – В его глазах плясали искорки смеха.

На секунду Алиенора сжала камни в кулаке. Ей хорошо известно, сколько они могут стоить и как их можно использовать. Генрих не рискнет отобрать их у нее – столько свидетелей было акту дарения, и вообще все случилось как будто в шутку. Она убрала драгоценности в шкатулку и, пытаясь скрыть ненависть, обернулась к Генриху. Конечно же, он намеренно пропустил сыновей вперед, чтобы понаблюдать за их общением с матерью. Она не присела в реверансе перед ним, и муж ей не поклонился.

– Госпожа супруга, надеюсь, пребывание в покое и одиночестве пошло тебе на пользу? – Взгляд его был тверже камня.

– Весьма, мой господин. У меня было время подумать о многих важных вещах и как следует в них разобраться.

– Рад слышать это. Как видишь, я нашел взаимопонимание с сыновьями, и теперь нет причин, почему бы нам не жить счастливо всем вместе.

Имелось множество причин как раз для обратного, но Алиенора сочла за лучшее промолчать.

Генрих протянул ей руку:

– Наши подданные ожидают нас в зале. Не соблаговолишь ли почтить их своим присутствием?

– Мое слово что-нибудь значит?

– Ну, ответ известен нам обоим, – произнес он с любезной улыбкой, хотя взгляд по-прежнему обжигал ледяным холодом.

Ей не хотелось прикасаться к нему, тем не менее она заставила себя положить ладонь на его рукав и пойти с ним в зал. Генрих тоже не желал физического контакта – Алиенора знала это, – но использовал его как средство проявить свою власть. Волей-неволей она должна играть по его правилам, но только до тех пор, пока не выяснит, что затеял противник на этот раз. А тогда – посмотрим еще, кто кого.

Глава 3

Винчестерский замок,

пасхальные торжества, апрель 1176 года


Алиенора сидела под окном вместе с Изабеллой и покрывала вышивкой рукав на новом одеянии Иоанны. Орнамент был сложным, но стежки она клала быстро, потому что знала: ее свобода может закончиться в любой момент. В Саруме все рукоделие сводилось к шитью грубых льняных рубашек для бедных и было частью наказания за то, что она подстрекала сыновей к бунту против отца. Возможность снова работать с шелком и красивой одеждой дарила несказанную радость.

Накануне состоялся праздник воссоединения семьи – на поверхности такой же яркий, как освещенная солнцем вода, но в глубинах которой скрываются опасные, мутные течения. Все улыбались, и смех порой звучал искренний, но под маской веселья прятались куда более темные эмоции, и никто не говорил о том, что привело к расколу. Зато много балагурили и хвастали охотничьими успехами. Несколько раз пересказали историю печальной судьбы головного убора епископа Илийского. Причем сам епископ воспринял происшедшее без обиды и не возражал против того, что драгоценные камни достались Алиеноре. И ни слова о причинах, из-за которых сын восстал против отца и королеву сослали в Сарум. А ведь это эпизод такого масштаба и значения, что в парадном зале не оставалось места ни для чего другого. Он сквозил в каждом вздохе, в каждом слове.

Наутро Генрих отправился на охоту с сыновьями. Изо всех сил он старался продемонстрировать супруге, какая задушевная мужская дружба установилась между ними. Видишь, они мои. Ты пыталась забрать их от меня и проиграла. Он делал вид, что в этом причина их раздора, но Алиенора не верила ему, хотя видеть их вместе было больно.

Иоанна и ее кузины де Варенн извлекли собственные корзиночки с рукоделием и увлеченно что-то вышивали. К ним подсели со своим шитьем молодая жена Гарри Маргарита и ее сестра Адель с волосами мышиного цвета, обрученная с Ричардом. Констанция Бретонская, невеста Жоффруа, читала дамам книгу. Она только что поведала им, гримасничая, что верблюды предпочитают пить грязную воду, а не чистую и для этого мутят ее ногами, поднимая со дна водоема ил и песок.

– Мама, а ты видела верблюдов, когда путешествовала по Святой земле? – спросила Иоанна. – Они и правда так делают?

– Я такого не замечала, – ответила Алиенора. – Ты должна понимать: не все правда, что пишут ученые мужи. Однажды в Иерусалиме я прокатилась на верблюде верхом. Людовик был в ужасе, ведь я нарушила все приличия, только меня это не остановило.

Иоанна широко распахнула глаза:

– Тебе понравилось?

– Нет. Мне было больно. – Алиенора поморщилась. – И дурно, как на корабле во время качки. Верблюды выше лошадей, поэтому с них далеко видно, однако ступают они не очень твердо и медленнее реагируют на команды седока. А вот езда на арабском скакуне – совсем другое дело. Ах! – В ее глазах зажглись воспоминаниями. – Людовик и этого не одобрял. Не нравилось ему, что королева, его супруга, быстрее ветра носится верхом по пустыне. Должно быть, боялся, что я могу умчатся от него навсегда – ха! – и был прав, пожалуй! Как бы я желала, чтобы у меня был сейчас арабский жеребец… или хотя бы верблюд… Но если бы желания были лошадьми, то я давно бы уже находилась в Пуатье, в собственном замке.

Изабелла нежно прикоснулась к руке Алиеноры и послала ей сочувственный взгляд, в котором тем не менее было и предупреждение.

– Касательно орла, – продолжила чтение Констанция, – известно, что когда эта птица состарится, то странным образом опять становится молодой. Когда от прожитых лет глаза орла потемнеют, а крылья отяжелеют, он отыскивает хрустально-чистый источник, где воды пенятся и искрятся на ярком солнце. Взмывает он высоко-высоко над тем источником, направляет взгляд на свет солнца и смотрит туда до тех пор, пока не заполыхают огнем его глаза и крылья. Тогда он спускается к источнику, в его прозрачнейшие воды, и окунается в него трижды, и выныривает потом свежим, и обновленным, и исцеленным от старости.

Алиенора зажмурилась, борясь с подступающими слезами. Если бы все было так просто…

Чтение грубо прервали – в покои влетел Генрих, вернувшийся с утренней охоты. В нем еще бурлила разгоряченная погоней кровь. Грязь облепила его сапоги, накидка была порвана, за шляпу зацепилась веточка. Алиенора ощутила исходящий от короля запах пота. Сыновей с ним не было, как и никого из свиты. У нее заколотилось сердце. Итак, он наступил, момент торговли.

Генрих швырнул шляпу и накидку подскочившему слуге и приблизился к окну, где устроилась Алиенора.

– Оставьте нас! Все! – скомандовал он, сопроводив слова резким взмахом руки. – Я желаю поговорить с королевой наедине.

– Я хочу быть с мамой! – Иоанна надула губы и прижалась к Алиеноре.

– Можешь хотеть все, что угодно, но делать будешь так, как я скажу! – отрезал Генрих. – Этот разговор не для твоих ушей.

– Идем, Иоанна, – позвала девочку Изабелла, – я должна разобрать свою шкатулку с драгоценностями, и вы с Беллой поможете мне.

Дочь бросила на отца быстрый взгляд, в котором отчетливо читалась неприязнь. Однако соблазн поиграть с украшениями тети был слишком велик. Девочка изобразила реверанс и убежала вслед за Изабеллой.

Генрих прошипел сквозь зубы:

– Ох уж мне эти дочери, – и сел на место, освобожденное Иоанной.

Алиенора снова принялась за отложенное было шитье.

– Чего ты ожидал? Она уже в том возрасте, когда многое становится понятно.

– А еще она в том возрасте, когда пора научиться вести себя достойно и прилично, – раздраженно возразил король. – И слушаться отца. – Он вытащил из чьей-то корзинки с рукоделием обрывок золотой нити для вышивания и поднял его к свету, разглядывая. – Из Сицилии к нам едут послы короля Вильгельма с брачным предложением, и я готов принять его, если условия будут выгодными.

Алиенора сделала пару сложных стежков. Альянс с Сицилией уже рассматривался несколько лет назад и был отложен, но не навсегда. Горько отдавать еще одну дочь в далекие края, зная, что вряд ли доведется свидеться с ней хотя бы еще раз. Однако по климату и культуре Сицилия не так уж далека от Аквитании. Есть шанс, что Иоанне там понравится. Вильгельм Сицилийский лет на десять старше их дочери – такая разница в возрасте может обернуться как коротким шагом навстречу друг другу, так и непреодолимой пропастью.

– Иоанна знает?

– Нет, но скоро я ей скажу. Если переговоры пройдут удачно, она покинет дом еще до наступления осени.

Алиенора опустила глаза к вышивке. Как ни противно было обращаться к Генриху с просьбой, пришлось проглотить гордость ради вопроса:

– Ты позволишь мне остаться и побыть с Иоанной до ее отъезда?

– Посмотрю, что можно будет сделать. – Генрих испустил преувеличенно тяжкий вздох. – Я всегда делал все, что в моих силах, ради поддержания мира в наших владениях. Мои сыновья теперь тоже это понимают, и надеюсь, время, данное тебе на размышления в одиночестве, не прошло впустую. Сможем ли мы требовать от подданных преданности и почтения, если не будем едины?

Он сказал «мои сыновья», не «наши», отметила Алиенора.

– В Саруме мне нечего было делать, только размышлять, – проговорила она и перевернула ткань, чтобы проверить, как ложатся ее стежки с изнаночной стороны. – Поскольку ты слегка ослабил мои оковы и привез меня в Винчестер, я делаю вывод, что у тебя что-то на уме. Гарри говорит, будто ты желаешь примирения.

Генрих обматывал блестящую нитку вокруг пальца:

– Помнишь, как мы с тобой ездили в Фонтевро?

Интересный гамбит.

– Это было так давно.

Он криво усмехнулся:

– Да, в лучшие времена.

В ее памяти всплыла картина: она и Генрих, держась за руки, бредут по росистой траве под стенами аббатства, покрытыми жемчужной пеленой утреннего тумана. Следом идет няня с их новорожденным первенцем в корзинке. Бесконечными возможностями раскинулось перед ними их общее будущее, и сердце ее переполняется уверенностью и восторгом… Но Вилл уже двадцать с лишним лет покоится в могиле, и воспоминание это не более чем солнечный зайчик на поверхности гибельного моря. С тех пор Алиенора много раз бывала в Фонтевро, но уже без Генриха.

– И что?

– На тебя там всегда нисходит успокоение. Кажется, к Саруму у тебя совсем иное отношение?

Алиенора прекратила шить и пристально взглянула на мужа:

– К чему ты ведешь?

Он поднялся и встал у окна. От этого движения по комнате разлилась волна острого запаха пота и охоты.

– Аббатство Эймсбери переходит под правление Фонтевро, и там нужна будет настоятельница. Для тебя это стало бы прекрасным занятием. Аббатство ничем не запятнано.

Аббатиса! Так вот каков его план. Упрятать ее в монастырь, чтобы она проводила годы в молитвах и благотворительности! С удушающе узким кругом общения, приличным роду и чину благородной аббатисы! Это не жизнь, а тихая, красивая смерть. В противовес трудной и холодной смерти в Саруме, если она будет сопротивляться.

– Когда ты устроишься в Эймсбери, я не стану ни в чем ограничивать тебя, – невозмутимо продолжил Генрих. – Ты сможешь делать все, что захочешь: совершать верховые прогулки, принимать знатных посетителей, – и при этом будешь гордостью нашей династии, а не позором.

Генрих стоял спиной к Алиеноре. Она разглядывала его затылок – волосы мужа начали редеть. Когда-то они полыхали рыжим золотом, а теперь их как будто присыпало пылью.

– Я бы предпочла поселиться в Пуатье, – произнесла она ровным тоном. – Через два месяца там настанет сезон вишни, и ранним летом в тех краях всегда очень красиво. Вот где на меня снизошло бы истинное успокоение.

Он развернулся к ней:

– Это невозможно. После того, что было, ты никогда туда не вернешься. – Взгляд короля был тверже камня, на который он облокачивался. – Я разговаривал со священнослужителями. Они говорят, можно сделать так, чтобы мы больше не были супругами.