Амалия была счастлива, что Пабло рядом, хотя это счастье было приправлено печалью, которую она не желала признавать: у нее украли двадцать лет жизни рядом с этим мужчиной, и это время никто – даже Господь – ей вернуть не сможет.

А что же Пабло? Что таил в себе этот человек, каждый день обходивший квартал своего детства, теперь населенный существами, больше похожими на тени? Хотя он ни на что не жаловался, Амалия знала, что кусок его души превратился в пустырь из тьмы и пепла. Он улыбался, только когда Исабель привозила им своего сына, мальчишечку с зелеными раскосыми глазами. И тогда дед с внуком садились на порог дома, и точно так же, как когда-то прадедушка Юан, Пабло рассказывал истории о славных временах, когда мамби внимали святому слову апака Хосе Марти, Просветленного Будды, и они вдвоем мечтали о свободе, которая скоро наступит. И ребенок, еще совсем маленький, думал, что все у них кончится как в волшебной сказке, и счастливо улыбался.

Иногда Пабло предлагал выйти из Китайского квартала. Тогда они гуляли по Пасео-дель-Прадо, где были все те же бронзовые львы и суетливые воробьи на ветвях деревьев. Или отправлялись на Набережную вспомнить время своей влюбленности.

В День всех усопших ему захотелось пойти к памятнику китайским мамби вместе с Амалией, дочерью и внуком. Муж Исабель с ними не пошел. Годы травли и угроз превратили его в человека мелочного и боязливого, совсем не похожего на того мечтателя, которого когда-то знала Исабель. Он больше не ходил к родителям жены, потому что тесть его отсидел двадцать лет в тюрьме за контрреволюционную деятельность. Именно во время той прогулки Пабло отдал себе отчет, в каком безнадежном упадке пребывает его город.

Гавана выглядела как карибские Помпеи, разрушенные Везувием космических масштабов. Все улицы были в выбоинах, которые немногочисленным машинам – старым и раздолбанным – приходилось объезжать, чтобы не провалиться туда до скончания дней. Сады и парки жухли под солнцем. Газонов не осталось нигде. Стены были залеплены плакатами с призывами к войне, к уничтожению врага, к ненависти без пощады.

Только колонна из черного мрамора не изменила своего облика, как будто созданная из того же вещества, что и герои, которых она прославляла, что и сны, за которые сражались бойцы прошлых лет[46]: «Не было среди кубинских повстанцев дезертиров, не было среди кубинских повстанцев предателей». Пабло вдохнул ветер Набережной, и тогда, впервые после выхода из тюрьмы, он почувствовал себя лучше. Прадедушка Юан мог бы им гордиться.

Не обращая никакого внимания на палящее солнце, начал накрапывать дождик, и теперь над асфальтом курился пар. Пабло поднял лицо к синему безоблачному небу, и его оросили сладкие светозарные слезы. Он тоже не предал и никогда не предаст… И вот, чувствуя этот чудесный дождь, старик понял, что покойный мамби шлет ему свое благословение.

Свободна от греха

Сесилия гнала машину по узким улочкам Корал-Гейблс, в тени деревьев, сыплющих охапки листьев на дома и людей. Этот пейзаж напоминал девушке некоторые районы Гаваны… Что было странно, если учесть, что Корал-Гейблс со своими морщинистыми стенами и почти готическими садами, влажными от плюща, скорее походил на заколдованное царство, а не на город в руинах, который она оставила в прошлом. Быть может, эта ассоциация родилась из сходства двух разных упадков: одного – элегантно-притворного, и другого, напоминающего о былой славе. Сесилия скользнула взглядом по садам, пестревшим цветами, и внезапно ощутила приступ ностальгии. Ну что за капризная у нее душа: до сих пор тоскует по шуму прибоя в скалах, по раскаленным под зноем камням трущоб, по аромату земли, которая просто настаивает на том, чтобы плодоносить, набрякнув после теплого ливня.

Она не может лгать самой себе. Да, эта страна для нее важна – не меньше, чем собственная жизнь, или даже больше. Да и как может она ничего не значить, если это часть ее самой? Сесилия представила, что бы она почувствовала, если бы Куба вдруг исчезла с карты, испарилась, перешла в иное измерение: та же Земля, только без Кубы… И что ей самой тогда делать? Пришлось бы подыскивать другое экзотическое, невозможное место, край, где жизнь бросает вызов здравому смыслу. Сесилия где-то вычитала, что люди, которые поддерживают связь с местом, где они выросли, или живут в похожих условиях, чувствуют себя лучше. Так что ей потребуется найти страну, одновременно фантастическую и пасторальную, где она сможет подвести свои биологические и душевные часы. И если это не Куба, то что еще ей сгодится? В голове у журналистки промелькнули мальтийские мегалиты, покинутый город индейцев анасази и древнее сумрачное побережье Тинтагель с каменными закоулками, по которым бродят персонажи артуровской саги… Таинственные уголки, где звучит эхо опасности, и, разумеется, все в руинах. Таков и ее остров.

Сесилия пришла в себя. Куба была по-прежнему на месте, почти что рукой подать. Огни ее городов в самые темные ночи можно было разглядеть с мыса Ки-Уэст. Но сейчас у нее другая миссия – определиться со своим ближайшим будущим. Или, по крайней мере, отыскать след, который укажет ей дорогу к этому будущему.


Крик попугаихи явился первым откликом на ее звонок. Кто-то смотрел изнутри в дверную прорезь.

– Кто там?

Искушение было слишком велико.

– Хуана Безумная[47].

– Кто?

Пресвятая Дева! Зачем она спрашивает, если и так видно?

– Тетушка, это я… Сеси!

Раздался скрежет задвижек.

– Вот сюрприз так сюрприз, – произнесла старушка, открыв дверь, как будто только теперь ее разглядела.

– Пока мы… едины… мы непобедимы!..

– Фиделина! Эта бесовская птица доведет меня до нервного срыва.

– Сама виновата: ты от нее не избавилась.

– Да не могу я! – взвыла Лоло. – Деметрио каждую ночь умоляет никому ее не дарить, он только через нее может меня видеть.

Сесилия вздохнула, смиренно принимая, что она член семьи, живущей между безумием и добротой.

– Кофе будешь? – спросила Лоло из кухни. – Я только заварила.

– Нет, спасибо.

Старушка вернулась через несколько секунд с чашечкой в руках.

– Что-нибудь выяснила про дом?

– Нет, – солгала Сесилия. У нее не было сил снова разбираться со своим открытием.

– А как твои упражнения по наблюдению ауры?

Девушка вспомнила белесый туман вокруг пальмы.

– Я видела только миражи, – пожаловалась она. – Мне никогда не стать такой, как моя бабушка; ясновидения во мне ни капли.

– Возможно. – Старушка сделала глоток из чашки. – Ни мне, ни Дельфине не приходилось заниматься странными вещами, чтобы общаться с ангелами и покойниками, но теперь все не так, как прежде.

Сесилия дождалась, пока Лоло допьет кофе.

– Тетушка, ты разбираешься в символике лотерейных номеров?

– Вот уже много лет никто про такое и не вспоминал, хотя я иногда их и использую, когда покупаю билетик. И уж поверь мне, это работает: я уже тыщу раз выигрывала.

– Ты играешь по китайской или по кубинской системе?

– А почему ты так интересуешься? Никто из твоих ровесников не знает об этих номерах. Кто тебе рассказал?

– Одна сеньора. – Сесилия не стала вдаваться в подробности. – Она назвала мне несколько чисел для игры, но я хотела бы знать, что они означают.

– Назови числа.

Сесилия достала из сумки бумажку:

– 24, 68 и 96 – в китайской. 40, 62 и 76 – в кубинской.

Лоло смотрела на племянницу, раздумывая, не вывести ли ее сразу на чистую воду. Во флоридской лотерее не участвуют такие большие числа, как 68 или 96. Поэтому никто в здравом рассудке не предложит на них поставить. Лоло была уверена, что девушка интересуется этими номерами по какой-то другой причине, но решила ей подыграть.

– Кажется, у меня где-то завалялся список. – Она медленно прошла в спальню.

Сесилия осталась сидеть в гостиной, перечитывая цифры. Ей всегда казалось, что гадание – это сложные и запутанные загадки, откровения, способные довести до умопомрачения, а вовсе не детективная забава. Стоит ли ей продолжать эту игру?

– Вот, нашла, – объявила тетушка, выкладывая на стол скомканную бумажку. – Что там у нас… 24 – голубь, 68 – большое кладбище, 96 – вызов.

Сесилия записала эти слова.

– Осталось разобраться с кубинским вариантом, – напомнила она.

– Я им никогда не пользовалась, – призналась Лоло. – Китайский популярнее кубинского.

– Где же мне его искать?

Старушка пожала плечами.

– Наверно… – начала она, но вдруг застыла, уставившись в пустоту. – В каком ящике?

Сесилия вздрогнула, когда поняла, что ее двоюродная бабушка разговаривает с люстрой.

– В шкафу? Что-то не припомню…

Даже заранее зная, что ничего не увидит, девушка повернулась к невидимому собеседнику.

– Ну ладно, если ты так говоришь…

Не тратя времени на разъяснения, Лоло поднялась с дивана и пошла в спальню. Сесилия услышала невнятный шум, а потом хозяйка вернулась, держа в руках ящичек.

– Давай проверим. – Женщина рылась в старых бумагах. – Ну да, Деметрио был прав. Он, кажется, не такой уж и рассеянный, как сам считает.

Лоло достала из ящичка газетную вырезку. Бумага оказалась такой хрупкой, что один уголок оторвался, когда старушка попыталась его разгладить. Это и был кубинский вариант.

– Одолжишь? – спросила Сесилия.

Старушка подняла голову, взгляд ее снова потерялся в других измерениях.

– Деметрио хочет, чтобы ты оставила это себе. Он говорит, что если девушка вроде тебя интересуется реликвиями старины, значит мы выиграли битву. А еще он говорит…

Сесилия аккуратно сложила бумажку, стараясь не порвать.

– …что ему хотелось бы познакомиться с тобой поближе, – вздохнула Лоло.

– Со мной? Почему?

– Он смог тебя увидеть только однажды, когда ты ко мне приходила в первый раз.

– Ты, кажется, говорила, только я не помню.

Лоло снова вздохнула:

– Подумать только, это было для него так важно!

– Что – мой приход?

– Открою тебе тайну, – начала Лоло, усевшись в качалку. – После смерти моего благоверного – мир его праху – Деметрио сделался моей главной опорой. Мы были знакомы еще с молодости. Он еще тогда в меня влюбился, но молчал. Вот почему Деметрио перебрался сюда, как только я уехала с Кубы. А ты была единственной внучкой моей сестры, и Дельфина все время присылала твои фотографии и рассказывала о тебе. Когда ты родилась, твои родители тоже планировали переехать сюда, но в итоге твоя мать так и не решилась. Честно говоря, ее вообще страшили перемены. Дельфина умерла, но продолжала о тебе рассказывать. Деметрио знал, что я разговариваю с покойницей-сестрой, и находил это вполне естественным. Так что мы интересовались твоей жизнью, особенно после смерти родителей. Меня очень беспокоило, что ты осталась совсем одна. Именно в это время Деметрио признался мне в любви и предложил, если ты приедешь, заботиться о тебе как о дочери, которой у нас никогда не было. Ты представить себе не можешь, насколько его захватила эта перспектива. Ему страшно хотелось с тобой познакомиться, прийти на свадьбу, понянчить внуков… Он ведь говорил о твоих детях как о собственных внуках. Бедный Деметрио! Он мог бы стать таким отцом!

Слушая этот рассказ, Сесилия чувствовала, как каменеют ее колени. Именно этого звена ей и не хватало. Деметрио решил взять ее под свою защиту. Для него она была дочерью, ниспосланной свыше, а еще она могла соединить его с Лоло, невестой его грез, к которой он приходит даже после смерти. Вот отчего Деметрио путешествует в доме вместе с ее родителями: чтобы защищать и заботиться…

– Мне нужно идти, тетушка, – перебила она.

– Звони в любое время, – попросила старушка, удивленная таким внезапным бегством.

Лоло смотрела из окна, как племянница садится в машину и отъезжает. Все-таки у молодых дикие нравы! А зачем ей понадобились значения номеров? Лоло вспомнила, что во времена ее молодости в моде была игра в числовые загадки. Если бы Сесилия жила в то время, тетушка поклялась бы, что она увлечена какой-нибудь головоломкой. Лоло закрыла дверь на задвижку и обернулась. В креслах, как и каждый вечер, мягко покачивались Дельфина и Деметрио.

– Ты должна была ей сказать… – буркнула Дельфина.

– Всему свое время, – ответила Лоло.

– Это верно, – вздохнул Деметрио. – Время придет – и сама догадается. Важно, что у нее есть мы.

И они поболтали еще в том же духе, пока дом не наполнился сумраком.

А еще через час на город упала ночь. Лоло простилась с гостями – им пора было отправляться по делам, более свойственным их нынешнему состоянию.

Часы пробили девять. Когда старушка пошла на кухню, она заметила, что в квартире уже давно царит непривычная тишина. Фиделина как будто уснула в клетке. Так рано? Лоло заглянула в столовую и просунула палец между прутьями клетки, но птичка не пошевельнулась. У хозяйки появилось нехорошее предчувствие, она открыла дверцу и прикоснулась к перьям. Твердая, еще теплая птичья тушка быстро остывала. Лоло повернула клетку, чтобы посмотреть под другим углом. Фиделина умерла с открытыми глазами.