– Так будет не всегда.

– Так было всегда, – отвечает он.

Я вспоминаю начальную школу. До четвертого класса мы с Мэнни неплохо ладили, а потом я… изменилась. Но и до этого с ним почти никто не общался. Он был невысокий, тощий, никогда не занимался спортом и часто получал за то, что не делал домашних заданий. Я знала, что у него какие-то проблемы в семье, но дети не понимают таких вещей.

Они только судят.

– Когда я был маленький, – продолжает он, – всегда можно было уйти домой и спрятаться от этого всего. Но теперь мы выросли. Появился «Фейсбук», и на все гадости, что они говорят обо мне днем, я вынужден натыкаться даже по ночам.

Я слышу слезы в его голосе. Наверное, надо бы принести ему салфетки, чтобы вытереть кровь, но не хочу прерывать его.

– Один из вас, уродов, толкает мой поднос, и вся еда оказывается на одежде. Что все тут же делают? Правильно, достают телефоны. А потом мне приходится переживать это заново, натыкаясь на фотографии в ленте каждый час, даже через много дней или недель, снова и снова. Мне больше некуда от этого деться, даже когда ухожу из школы.

Я никогда не думала об этом, не видела ситуации с его стороны. В детстве проблемы дружбы и адаптации в коллективе тревожили нас, только пока мы в школе. Когда же уходили домой, мы были свободны, и большинство нас, надеюсь, чувствовало себя в безопасности. А теперь, выйдя из школы, мы только уходим из нее. Давление, сплетни и мучения следуют за нами по пятам. От них никуда не спрячешься.

– Это происходит постоянно. Унижения…

– Так будет не всегда, – повторяю я и подхожу ближе.

– Это видят мои семья, сестры и друзья. Они стыдятся меня. – Он всхлипывает и снова начинает дрожать. – Поэтому я нюхаю.

Он достает из рюкзака тряпочку и спрей. Я подхожу ближе. В горле стоит ком.

– Нанюхиваюсь как можно сильнее и в любой удобный момент, – говорит он, – потому что только так я могу выдерживать это, дышать, есть и смотреть на таких как ты.

– Мэнни…

– Когда все только причиняет боль… – он бросает рюкзак и чем-то пшикает на тряпку, – начинаешь задаваться вопросом: зачем я живу? Никому нет до тебя дела, и тебе самому становится плевать. Ты просто хочешь, чтобы боль утихла.

Он подносит ее к носу. Я подбегаю и забираю у него тряпку и спрей.

А потом обнимаю его и прижимаю к себе. Мы оба плачем.

– Все хорошо. Все хорошо, – шепчу я.

Я роняю вещи на пол, обнимаю его хрупкую, дрожащую фигуру, и слезы катятся по щекам. Какого черта? Как он до такого докатился? Он не был таким в детстве. Никто из нас таким не был.

Он тяжело дышит, а я вспоминаю те случаи, когда о нем не думала, все, чего не хотела замечать, те разы, когда я не обращала внимания на то, что происходит, потому что боялась остаться одна и стеснялась того, какая я на самом деле ранимая.

Мы были детьми, мы нравились самим себе и были счастливы. Когда все успело измениться?

Я протягиваю руку, выбрасываю тряпку в мусорку и смачиваю водой бумажное полотенце: пусть протрет шею.

Даю ему полотенце, опираюсь на столик и пытаюсь унять слезы.

Это безумие. Как он может так себя истязать? Он должен верить, что все наладится. Мир раскроет свои объятия, и ты больше не будешь чувствовать себя в ловушке. Нужно просто подождать.

Но я смотрю на него и вижу только залитое слезами лицо, мешки под глазами и пустой взгляд. Он с отсутствующим видом оттирает на шее кровь. У него уже нет сил ждать.

Я утираю слезы и стараюсь говорить спокойным голосом.

– Так будет не всегда.

Я хочу, чтобы он об этом знал. Но он смотрит на меня так, будто не надеется на счастливый конец.

– И когда же станет лучше?

Его слова болью отдаются в сердце. Да, когда? Сколько еще ему терпеть?

Никогда нельзя терять надежду: мы меняемся, изменяются наша жизнь, наше окружение. Когда-нибудь этот ужас закончится.

Но это не значит, что сейчас мы бессильны. Я не могу изменить его жизнь, но кое-что сделать все-таки могу.

Я поднимаю и протягиваю ему рюкзак. Взяв за руку, тяну его в коридор. Мэнни на ходу выбрасывает в урну мокрые полотенца.

Мы проходим через холл и идем в столовую. Я ослабляю хватку на случай, если он захочет убрать руку.

Но он этого не делает. Держась за руки, мы встаем в очередь и слышим, что вокруг все затихают, а народ за столиками начинает шептаться.

Я беру два подноса и отдаю один Мэнни.

– Зачем ты это делаешь? – тихим голосом спрашивает Мэнни. – Я же тебе не нравлюсь.

– Ты всегда мне нравился, – говорю я, поворачиваясь к нему. – А еще мне нужен друг.

Когда я вела себя как уродка, в этом не было ничего личного по отношению к Мэнни. Он никогда не переставал мне нравиться.

Очередь движется, а у меня начинает гореть спина: все смотрят на нас. Надеюсь, это моя паранойя. Если нет, то, наверно, они восприняли это как вызов. И нет Миши, чтобы защитить меня.

Но мы справимся.

– Я всегда ем в библиотеке. – Мэнни нервно оглядывается.

Я беру стаканчик с желе.

– Есть надо в столовой.

– На нас все смотрят.

– Это потому, что у тебя попка круче, чем у меня.

Он усмехается, но веселье быстро улетучивается, может, потому, что он до сих пор не уверен, что может мне доверять. Я не виню его.

Мы ставим на подносы макароны с сыром и кладем кексы. А еще я беру газировку, потому что я голодная и хочу выпить что-нибудь калорийное.

Расплатившись, подхожу к круглому столику и оборачиваюсь, чтобы убедиться, что он идет за мной.

Он несет рюкзак и поднос, стреляя глазами по сторонам: жутко нервничает.

Не могу вспомнить, когда я видела его здесь. А теперь все взгляды направлены на нас.

Не реагируя на них, я ставлю поднос на стол и сажусь. Он опускается на стул напротив. У меня волосы шевелятся оттого, что мы в центре внимания, и я знаю каждого из этих зевак. Но я делаю глубокий вдох и стараюсь приободрить Мэнни улыбкой.

– Видишь? – заявляю я, открывая колу. – Уже становится лучше.

Но вдруг что-то падает прямо передо мной, и еда разлетается. Я ахаю и замираю: макароны высыпались на руку и прилипли к волосам.

Какого?..

– Ого!

В помещении становится тихо, а потом слышится хохот. Я знаю, что он доносится с моего старого стола. Народ замечает, что случилось, и смеется. Кто-то фотографирует.

Я застываю в оцепенении.

Потом поднимаю глаза и вижу жирную макаронину, свисающую с волос прямо на лоб. Мы с Мэнни встречаемся глазами. Он протягивает руку, поднимает красное яблоко, прилетевшее на наш стол, и удивленно смотрит на меня. А потом замечает макаронину и смеется.

– Эй, – окликаю его я. – Это не смешно.

Но он все равно улыбается и трясется от смеха.

Я закатываю глаза, ощущая, как сводит желудок. Затем ставлю колу на стол и убираю макаронину. Потом беру салфетку и пытаюсь оттереть от руки прилипший сыр.

– Привет, – раздается мужской голос.

Я поднимаю глаза и вижу, что Джей Ди садится за наш стол. Он берет у Мэнни яблоко и швыряет в другой конец столовой, туда, откуда оно прилетело. Я не смотрю туда, но слышу, как оно падает и кто-то визжит.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, глядя, как Джей Ди развалился на стуле.

Он пожимает плечами, берет мою колу и откручивает крышечку.

– Знаешь, когда твоя девушка спит с твоим лучшим другом, думаю, самое время завести новую девушку и нового друга.

– В любом случае ты нам нравишься больше, – раздается чей-то голос.

Я поворачиваю голову и вижу, что рядом с Мэнни садится Тен и смотрит на него.

– Привет.

Мэнни понурился и почему-то боится даже поднять глаза.

– Привет, – бормочет он. Джей Ди делает глоток колы.

– Когда ты узнал? – спрашиваю его я. Уверена, Миша ему не рассказал бы.

– Незадолго до того, как исписал лужайку и разоблачил ее.

Я поднимаю брови. Тен удивленно смотрит на него.

– Это был ты?! – восклицаю я.

Твою мать. Если он знал, как ему удавалось все это время строить из себя дурачка и не выдать себя?

– Наверное, я боялся остаться один, – поясняет он. – Пока пять секунд назад не увидел, что делаешь ты.

– Ты не Панк, – говорит Тен, и это больше похоже на вопрос, чем на утверждение.

Джей Ди только качает головой.

– Нет-нет. Я только один раз.

Мне на мгновение становится интересно, что будет, если я расскажу им, кто настоящий Панк. Но нет. Не то время, не то место, и я не уверена, что Панк уже вышел из игры. Не хочу раскрывать себя раньше времени.

Я заканчиваю отмываться, открываю пачку чипсов и благодарю судьбу, что все наконец-то забыли про нас и вернулись к своим разговорам, конечно же, благодаря приходу Тена и Джей Ди.

Думаю, моя давняя гипотеза подтвердилась. Чем нас больше, тем безопаснее.

– Так вот, я заказал лимузин на выпускной, – говорит мне Джей Ди, глядя на всех за столом. – Как насчет группового свидания?

Тен кивает, а мы с Мэнни молчим. Я доверяю Тену, а вот насчет Джей Ди еще не уверена. Все его поступки за последние две недели говорят о том, что он наш, но я параноик. Не хочу поехать на выпускной, и вдруг – упс… – и я вся в крови животных, как в «Телекинезе».

– Ты шутишь, да? – спрашиваю его я. – Ты же не против?

Он задумчиво смотрит на меня.

– Раз Мейсена нет рядом, чтобы добраться до тебя, им придется сначала разобраться со мной. – Потом он переводит взгляд на Мэнни. – И до тебя тоже. И поверьте: никто не захочет иметь дело со мной.

Я невольно улыбаюсь. Джей Ди – восьмидесятикилограммовый будущий футболист Университета Южной Калифорнии, обычно безобидный, но люди знают, что лучше с ним не связываться.

– Звучит неплохо. Мне нравится. – Я поворачиваюсь к Мэнни. – А тебе?

– Уже купил платье? – встревает Тен.

Мэнни сердито смотрит на него.

– А ты?

Тен улыбается, и это немного успокаивает Мэнни.

Он не согласился, но я потом с ним поговорю. Он нам не доверяет, и у него есть на это все основания.

Все принимаются за обед. Джей Ди стреляет еду у всех с подносов. Я достаю телефон и пишу Мише. Надеюсь, он не будет против, если я приглашу его на выпускной.

Но, немного подумав, принимаю решение загуглить его имя и найти его на «Фейсбуке». Я так много читала о его жизни, а теперь хочу ее увидеть. Думаю, выпускной – последнее, о чем он сейчас хочет говорить, но рано или поздно надо вбросить ему идею, пусть хотя бы подумает.

Но когда я вбиваю «Миша Лейр Грейсон» в поисковик и просматриваю выдачу, результаты меня ошеломляют.

В животе что-то обрывается, а сердце уходит в пятки.

О господи.

Глава Двадцатая

Райен

Впереди виднеется Бухта, поразительно необъятная под серыми облаками. Я паркуюсь рядом с пикапом Миши, выхожу из джипа и иду ко входу.

Теперь я знаю, почему он перестал писать мне три месяца назад.

Нельзя было так долго сидеть сложа руки. Просто ждать, когда он одумается и напишет снова, было в высшей степени эгоистично. Я с чего-то решила, что он забыл про меня по какому-то мелкому, незначительному поводу и что гораздо важнее сохранить в наших отношениях статус-кво.

Конечно, он не перестал бы писать из-за мелочи. Он был предан мне целых семь лет. Почему я решила, что он может в одночасье выбросить меня из жизни?

А еще теперь я поняла, почему он прячется здесь, вдали от отца. В этом есть смысл.

Я вхожу в парк и чувствую, как прохладный ветерок – отголосок вчерашней грозы – ласкает руки. На улице душно, низкие облака выглядят угрожающе. Я поеживаюсь от холода.

Глядя по сторонам, прохожу мимо аттракционов и старых павильонов. Вдалеке виднеется шатер. Войдя в него, спускаюсь по темной лестнице и мгновенно замечаю свет в другом конце коридора.

Это место меня пугает. Говорили, что кто-то из Тандер-Бей собирался выкупить Бухту, снести «останки» парка и построить здесь отель с полями для гольфа, яхт-клубом и всем остальным, но, похоже, это всего лишь слухи.

Мне было бы жаль, если бы парк уничтожили, но… каждый раз, заворачивая за угол, я морально готовлюсь столкнуться лицом к лицу со злым клоуном, хохочущим среди развалин.

Надо было меньше смотреть ужастики.

В комнате Миши светло. Горят лампа на столе и несколько свечек на другом столике, в противоположном конце. Миша лежит на кровати, свесив ноги на пол, и постукивает по ним карандашом. В его ушах наушники.

Рядом с дверью стоит несколько коробок с вещами. Все, кроме кровати, стола и лампы, уже собрано.

Я нежно улыбаюсь и не могу оторвать от него глаз: от его руки, что отбивает ритм песни, которую еле слышно из наушников, от сережки, которая делает его губы такими сексуальными, от его темных – почти черных – волос, взъерошенных, как будто он только что стоял на ветру.

Сердце сжимается. Я делаю глубокий вдох. По спине бегут мурашки.