ПАРИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

(Вступление. Довольно длинно, нудно, по-видимому абсолютно не интересно, но без описаний природы, погоды и прочих лирических штучек.)


«Весенний ветер врывался в раскрытое окно, принося с собой нежный запах сирени. У окна сидела юная светловолосая девушка и мечтательно глядела в сад. Ее чистые широко распахнутые голубые глаза, ее невинная ангельская улыбка…»

На самом деле у окна сидела я. Я — это я, и как говорится «без комментариев». Как вы догадываетесь, в мои двадцать девять с хвостиком принадлежать к категории юных и невинных девушек было бы просто неприлично. И уж тем более я не была миловидной голубоглазой блондинкой, скорее длинной нескладной, очкастой шатенкой, с волосами уже неделю немытыми, по причине отсутствия горячей воды. Через пыльное стекло я заинтересованно пялилась на озлобленного шофера Федю, который, нечеловечески ругаясь, менял колесо на тачке нашего шефа. В воздухе конкретно несло помойкой с соседнего двора, но меня это ничуть не смущало. Что может быть здоровее естественных запахов? Я высунула свою нечесаную голову в форточку и заорала:

— Ну, чего там? Долго еще намерен возиться? Наш старый милый маразматический друг уже пять раз звонил и плевался в трубку от злости!

Это я так выразилась про нашего непосредственного. Он действительно страдал маразмом, что в его преклонном возрасте не вызывало удивления. Вызывал удивление только тот факт, что он был еще в состоянии передвигаться без посторонней помощи. Впрочем, больше он уже ничего не умел. Наш «непосредственный» приходил в офис ближе к обеду, вернее его привозил Федя, садился за большой дубовый стол и начинал ненавязчиво дремать. Дремал он до конца рабочего дня, а потом тот же Федя отвозил его в его квартиру на Чистых Прудах. Все это было достаточно скучновато, но меня такое положение вещей вполне устраивало. Будучи личной секретаршей перманентно дремлющего босса, я не утруждала себя какими либо обязанностями, кроме приготовления светлого ромашкового чая и отвечаниями на телефонные звонки, ежедневное количество которых обычно не превышало двух. Чтобы не деградировать полностью, я брала из дома любовный романчик и целый день наслаждалась невероятными историями не нашей любви, деградируя постепенно и получая от этого некоторое удовольствие. Я, между прочим, в отличие от большинства женщин, девушек, бабушек и прочих представительниц слабого пола никогда не скрывала своей страсти к бульварной беллетристике. Может вы порой замечали, как сидит эдакая дама бальзаковского возраста в метро и, загадочно улыбаясь, с увлечением «тычет пальчик» в книжку карманного размера. Книжечка обычно бывает обернута аккуратненько в газетку, и по умному виду этой «бальзаковской» леди вы можете предположить, что она читает как минимум Кастанеду. Не верьте!!! Кастанеду с таким лицом не читают!!! С такими глазами можно только следить за перипетиями отношений между полами. А спросите эту даму о ее литературных пристрастиях… Ах, — ответит она — я, знаете ли, предпочитаю Канта в оригинале, ну или этого… Кастанеду (о чем я вам говорила!?). А я вот не стесняюсь и открыто заявляю о том, что какое нибудь «Незабываемое утро на ранчо» или «Не забуду никогда малютку Джейн» мне доставляют огромнейшее удовольствие. Я за рабочий день как раз штуки четыре подобных «незабудок» успеваю прочитать.

— Как же это ваша контора умудрялась существовать при таком положении вещей? — спросите вы.

— Да запросто, — отвечу вам я.

Мой милый маразматик являлся шефом «де юре», а вот шефом «де факто» имел место быть молодой и перспективный Андрей Николаевич, который так гонял своих подчиненных, что их периодически тошнило от перенапряжения. Они бы от него все давным-давно поуходили, если бы не тот факт, что он был невероятно хорош собой и к тому же холост, а поскольку на восемьдесят процентов персонал наш состоял из незамужних женщин, все они вкалывали как кони, лелея слабую надежду, что однажды он обратит на них внимания чуть больше, чем на просто сотрудников.

— Эй ты, я поехал! Оттелефонь старому козлу и скажи, что через десять минут буду у него. — С полнейшим отсутствием какого либо подобострастия прокричал Федя и его драндулет скрылся в разноцветном потоке сумасшедше-дорогих, а также в меру дешевых иномарок, со времен перестройки наводнивших московские улицы.

* * *

«Дверь в комнату отворилась и вошла улыбающаяся брюнетка в бежевом шифоновом платье. Она протянула прекрасные нежные руки к голубоглазой девушке и проговорила: „Как ты себя чувствуешь сегодня, дорогая…“»

Она пихнула дверь так, что та грохнула о косяк, заставив меня вздрогнуть и вернуться из очарования века девятнадцатого в тривиальную мерзость века нынешнего. Прямо передо мной стояла брюнетка, хорошо высветленная до стадии Мерилин Монро. Ну и морда у нее была, однако! (Не у Мерилин, конечно.) Эта Ленка, секретарша вышеозначенного Андрея Николаевича, всегда потрясала меня до глубины души своим умением краситься. То есть сейчас, когда она была без грамма макияжа, она здорово напоминала лошадь Пржевальского, именно такую лошадку мы все видели в учебнике Географии за 5-й класс. Но лишь с утра Ленка позволяла себе некоторую естественность. Поверьте, что под слоем дорогой косметики она выглядела как топ модель перед показом.

— Ну ты чо? Все сидишь? Всякую дребедень читаешь, — Ленка бесцеремонно заграбастала с моего стола пачку сигарет, выудила одну своими длинными пальцами с безупречными ногтями и прикурила. — Слышь, посмолю тут у тебя, пока нашего нет. Господи! Как ты можешь курить эту гадость? — Ленка уничтожающе поглядела на сигарету, как будто это был не Мальборо, а козья ножка.

— «На халяву даже гадость доставляет людям радость, даже если будет рак — пусть достанется за так…», — выдала я свой очередной экспромтик и тоже засунула в рот канцерогенку.

Ленка не отреагировала. Она с явным отвращением на лошадином лице затягивалась и выпускала дым изящными кольцами. Она все старалась делать аккуратно, изящно и эротично. Возможно этим она пыталась поразить своего шефа, а может это у нее было врожденное, как болезнь Дауна, но преподносила она себя исключительным образом. Я любовалась на ее худые ляжки и думала, что она даже писать (в смысле — по-маленькому) должна изящно. Пока я пыталась представить как ее аккуратная розовая попка размещается на кольце унитаза, она достала из сумочки косметичку и начала рисовать себе лицо.

— Чего это у тебя такое? — заинтересовалась я, увидев загадочную баночку с вонючей жидкостью неизвестного мне назначения. Ленка отмахнулась. Ей было некогда отвечать, она была в процессе делания рта. Я закурила еще одну мальборину.

— Много куришь. Будут желтые зубы и дурной цвет лица. — Лошадь Пржевальского как по мановению волшебной палочки превратилась в Синди Кроуфорд.

— Ага, а еще полный букет страшных заболеваний типа прогрессирующей шизофрении, нимфомании и СПИДа, — мне было искренне наплевать на цвет лица и зубы, лишь бы не болели и не вываливались в тарелку с супом в неподходящий момент.

Новоявленная Синди Кроуфорд медленно поднялась с кресла, поправила юбку, которая мне ужасно нравилась своей ненавязчивой длиной, а вернее отсутствием таковой и поплыла к двери, качая узкими бедрами. Возле двери оглянулась, бросила невзначай:

— Ты бы тоже хоть накрасилась что ли. Бледновато выглядишь. И прическу поменяй, и стиль одежды, и походку, и вообще…

Она ушла, а я задумалась над этим «и вообще». Чего ей не понравилось? Нет, конечно, нельзя отрицать того факта, что к категории красавиц и роковых женщин я не отношусь, а собственно, что с того? Мое существование от этого не становится трагичнее. Я извлекла из недр старой необъятной сумки зеркальце и отряхнув с него налипшие кусочки табака, стала рассматривать свою физиономию. Носик славненький — такой слегка курносоватый и крупноватый, глазки как глазки, серенькие и, если приглядеться, заметно косят влево, что, как известно, признак аристократизма, лобик в меленьких таких прыщиках (следствие односторонне употребленного вчера Ленинградского торта) и довольно приличный большой рот. Вполне обычные щеки как и у прочих гомо сапиенсов, и подбородок опять же, как у всех людей, даже с такой премиленькой ямочкой посередке. Короче, ничего такого пугающего и мне неизвестного я не обнаружила.

С фигурой у меня тоже все достаточно прилично. Легкая сутуловатость и почти полное отсутствие бюста возмещается довольно стройными и длинными ногами, которые я уже который год одеваю в хорошие, пусть слегка потрепанные, американские джинсы. Неизменный серый (иногда бежевый) свободный свитер. Ну и плевать, что не оригинально, зато удобно и не надо каждое утро размышлять над тем что надеть. Я, кстати, себя очень даже люблю и не намерена терпеть никаких таких дискомфортов, связанных с наведением и поддерживанием привлекательного внешнего вида. Лет семь назад, находясь в Ленкином цветущем возрасте, я тоже могла часами разрисовывать себе фасад. Мне это, помнится, даже доставляло удовольствие. Стыдно сказать, но мне было в огромный кайф болтаться по улицам в мини-мини юбчонке, ловить на себе не самые вежливые взгляды красивых и не очень мужчин и чувствовать себя неотразимо-прекрасной. Тогда ни одна мозоль не могла заставить меня сменить «шпильки» на кроссовки, и ни один мороз не вынудил бы меня надеть вместо тонких колготок шерстяные. Но это тогда, семь лет назад. Эх Ленка, Ленка. Я еще раз взглянула на себя в зеркальце и осталась весьма довольна «Третий сорт — он, знаете ли, не брак», как любит говорить моя лучшая подружка Инка. Удовлетворенно вздохнув, я залила свое удовлетворение крепким кофе без сахара и вернулась к позабытой было юной блондинистой девице, которая уже на пятнадцатой странице романа подавала определенные надежды зеленоглазому миллионеру с виллой и розовым лимузином на закуску. Класс!

— Принимай тару, — раздался со двора Федин голос. Это он так острил. Я отложила книгу в сторону и надела умное лицо. Приехал патрон.

* * *

«Седой мужчина во фраке налил в стакан еще немного пунша и подошел к девушке. Она подняла на него свои прекрасные чистые глаза и спросила: „Вас что-то печалит дорогой друг?“»

Мой «пушистый» старый маразматический шеф смачно прихлебывал из блюдца ромашковый чай и грустно вздыхал. Поскольку вздыхал он уже с минут эдак сорок, было бы странно не понять, что мужчина явно напрашивается на сочувствие.

— Что то случилось, Валентин Петрович? — я оторвалась от романа и изобразила на лице повышенное внимание. — Может еще чайку. У меня и печеньице есть. Курабье с глазурью.

— Спасибо, Ларочка, больше не хочу, — он еще раз вздохнул. Конечно, больше не хочет. Выдул два чайника нон-стопом и хоть бы что, а еще жалуется на почки. Если бы я столько выпила, мне пришлось бы уже забронировать местечко в помещении со странным названием «Ж», а потом еще и ночевать в обнимку с белым фаянсовым резервуаром.

— Ах, Ларочка, знаете, меня ведь увольняют, — шеф неожиданно испустил стон умирающего лебедя и закрыл лицо руками. Я почувствовала жалость и тут же отругала себя в уме за излишнюю и недостойную меня сентиментальность (ни к чему это в моем возрасте и с моей зарплатой). Но это в уме, а на лице у меня отобразилась масса различных чувств от ужаса до безумного горя. Я бы даже и голову посыпала пеплом, благо пепельница с окурками стояла у меня под носом, но, своевременно вспомнив о том, что профилактика горячего водопровода в нашем районе продлится еще с неделю, ограничилась вербальным выражением своей оценки ситуации.

— О боже! — мой вопль должно быть был слышен на улице. — Да как они могут, Вас, с Вашим опытом, с Вашим умом!? Столько сделать для компании и вот так! Какие низкие люди! Как они посмели?! И когда Вы уходите?!

Из всей этой длинной патетической фразы, только последний вопрос имел для меня значение, поскольку с уходом моего маразматика мне тоже приходилось собирать барахлишко. Кто это станет меня тут держать и для каких, интересно знать, целей? Поэтому я прикинула, что пора подыскивать себе тепленькое местечко. Нет, можно конечно было попробовать остаться, но тогда пришлось бы работать с Андреем и пахать как вол, что меня абсолютно не устраивало. Уж очень я привыкла к спокойной жизни и к ромашковому чаю. Не подумайте, что я хроническая лентяйка или неумеха какая-нибудь. Но как-то жаль было расставаться с непыльной работенкой…

— Так, когда говорите, Валентин Петрович?

— Представляете, уже через неделю. Кошмар! Ухожу, ухожу на пенсию. Буду сидеть дома с супругой и собакой. Ах Ларочка, с моей почти юношеской энергией это не так то просто. — Мой маразматик покачивал лысиной, а его левый глаз подергивался в нервном тике.