Снова потекли дни, похожие один на другой. Пето в свои годы был уже опытный охотник и мог научить кое-чему даже ладожан и северян постарше его.
В лесу они обычно обходились знаками и хорошо понимали друг друга, но постепенно Пето запомнил несколько словенских слов, а ладожан научил чудинским: мес — лес, пии — дерево, таа — земля, кирвеж — топор, хатбаж — зуб, Юмоу — главный бог на небе, вроде Перуна или Сварога. А по вечерам, при посредничестве Селяни или Терпеня, рассказывал товарищам чудинские предания. Особенно ловцам нравились те, где речь шла о девушках и женитьбе, и таких тоже хватало.
— Одна бездетная женщина пошла как-то на болото и поймала там утку, — рассказывал Пето. — Принесла ее домой, кормила, поила, ухаживала за ней, и вот снесла утка яйцо. Не простое яйцо, а золотое. Уложила та женщина его в мягкий теплый пух, стала греть возле огня, и вот однажды раскололась скорлупа и вышла из яйца крошечная девочка. Женщина обрадовалась и назвала ее Сорсотар — «дочь утки». Сорсотар росла так быстро, как никто другой, и через полгода уже стала взрослой девушкой и невестой. И вот стали к ней свататься три самых лучших жениха на свете: Солнце, Месяц и сын звезды-Лосихи. Месяц сказал:
— Сорсотар, прекрасная дева, выходи за меня, ты будешь жить со мной на небе, у тебя будет дом из серебра с дверями из блестящей бронзы.
Но дева ответила:
— Я не выйду за Месяца, у него даже нет постоянного лица, оно то широкое, то узкое, да и ночью его не бывает дома, что же у нас получится за семья?
Пришло тогда к ней Солнце и сказало:
— Сорсотар, прекрасная дева, выходи за меня, ты будешь жить со мной на небе, у тебя будет дом из серебра с дверями из блестящей бронзы.
Но невеста ответила:
— Не пойду я замуж за Солнце, оно летом изводит всех жарой, а зимой морозами, напускает сушь на зрелый овес, а сено портит дождями.
Тогда пришел к ней сын звезды-Лосихи и сказал:
— Сорсотар, прекрасная дева, выходи за меня, ты будешь жить со мной на небе, у тебя будет дом из серебра с дверями из блестящей бронзы.
Тогда дева ответила:
— За тебя я, пожалуй, согласна выйти, ты ведь хороший хозяин и молодец собой. Ты помогаешь людям искать дорогу в темной чаще, тобою гордится твоя мать-Лосиха…
И каждый, слушая его, воображал себя на месте желанного жениха, которого самая лучшая невеста предпочтет всем прочим. Неизвестно, о ком думали остальные, но Селяня наверняка представлял себе Сорсотар в облике чудской девы с изжелта-зелеными рысьими глазами и бойкой повадкой. Мало ли девушек в Ладоге охотно шли ему навстречу во время разных игрищ и с радостью приняли бы сватовство, но ему надо было забраться в самую дальнюю лесную глушь и только тут найти, как звездочку в ночной чаще, девушку, о которой так хорошо было думать долгими темными вечерами. Миэликки, лесная дева…
Время шло, и вот приблизился срок, когда «волчьей стае» не только можно, но и нужно было вернуться в человеческий мир. Однажды вечером, когда «волки» пришли с охоты и грелись у печи в ожидании запоздавших товарищей и каши, которую сварил оставленный на хозяйстве Веденя, в сенях вдруг застучало и загремело. Раз, два, три — что-то тяжелое ударило в дверь. Но на этот раз грозный стук вызвал в лесных жителях не испуг, а радость.
— Сивояр пришел! — воскликнул кто-то, и Селяня распахнул дверь.
Молодые отроки и варяги, видевшие это впервые, не удержались от невольного крика. В темных сенях, на пороге света от очага, стояло жуткое существо, чудовище, истинный бог и хозяин темного зимнего леса.
— Мес-амеж! — охнул Пето и невольно вжался в стену, выпучив глаза. — Лесной человек!
Вид гостя особенно потряс ловцов благодаря тому, что схватка с медведем была еще у всех на уме, а именно его пришелец и напоминал. Огромного роста, выше всякого человека, одетый в мохнатую медвежью шкуру, с медвежьей головой, оскалившей острые зубы, гость из леса, однако, стоял на задних лапах, а в руках держал посох, обильно покрытый резьбой и увешанный бубенчиками и маленькими серебряными серпами. Летящий снег выбелил шкуру.
— Чую, человечьим духом пахнет! — прорычало чудовище смутно знакомым голосом.
Было это так жутко, что Стейн с трудом подавлял желание отшатнуться и спрятаться где-нибудь; удерживало его только спокойное поведение ладожан, которые встали, но признаков тревоги не проявляли. Наоборот — на заросших щетиной лицах расцветали улыбки, под спутанными волосами глаза заблестели радостью и оживлением.
— По лесам дремучим бродит зверь могучий, на том звере шуба мохната, бока золоты, рога серебряны, — заревел «медведь», притопывая на месте и постукивая посохом. — Ходит он тропами все неведомыми, бродит он путями все незнаемыми, а все ему искони ведомо, все минувшее да все грядущее, все три мира да все девять миров! Как выходил на поляну лесную сед-бел старик, вещий человек, с клюкою кривою да с бородою сивою, выходил, созывал-собирал он зверей лютых, зверей рыскучих, волков длиннохвостых! Рек он волкам серым таковы слова: уж вы все волки лютые рыскучие, собирайтеся-сбегайтеся со всех четырех сторон славить богов зимних по закону лесному!
— Выходили на таковы слова все звери лютые, волки рыскучие, величали они Велеса-Сивояра по закону лесному! — ответил Селяня, выйдя вперед и поклонившись. — Прикажи, Велесе-Сиве, Вещий Диве, Волохатый Бог Рогатый, своим верным слугам из темного леса выходить, на путь-дорогу направляться! Тебе наш поклон, Сивояре!
— Для чего он пришел? — шепнул Стейн Радобожу.
— На Корочун нас звать! — широко улыбаясь, ответил тот. — Пойдем на днях!
Перед наступлением главного из зимних праздников Святобор обходил в образе Велеса Зимнего все охотничьи займища и приглашал их обитателей назад к жилью. Но вернуться они туда должны были не в своем настоящем облике, а как были — волками, живой частью Леса Праведного, чтобы получить за него долю жертв. Чтобы успеть обойти всех своих, Святобор отправлялся в путь загодя и целыми днями скользил на лыжах через заваленные снегом густые леса, где только он один, пожалуй, как старший жрец и хранитель Велесовых путей, мог отыскать дорогу.
На ночь он остался со «стаей», а наутро ушел. Но «стая» больше не охотилась. Нагрели воды на печке и по очереди мылись прямо на полу, чесали волосы (подстригать их до полного возвращения весной запрещалось), доставали чистые «корочунные» рубахи, приготовленные матерями заранее и принесенные с собой. Предстояло еще одно дело: добыть оленя, чтобы привезти его с собой в Ладогу для праздничных пиров.
Пето брался показать место, где в эту пору года оленей всегда можно найти. И попросил при этом завернуть в Юрканне: его грызло беспокойство об оставленных родных. И Селяня согласился: Миэликки, «лесная дева» с рысьими глазами, притягивала его, и он не менее Пето хотел проведать Юрканне.
Проведали… Еще на подступах, примерно там, где Пето спрятал труп Тарвитты, обострившееся в лесу чутье уловило запах гари, такой резкий, чуждый, ненужный во владениях Велеса и Тапио. Только переглянувшись, все прибавили ходу, еще быстрее, несмотря на усталость, заскользили на лыжах по нетронутому после снегопада руслу Сяси.
И вот перед ним знакомый обрыв, над которым стояла кюля Юрканне. Пето вскрикнул и пустился вперед, хотя, казалось бы, быстрее уже невозможно, полез вверх по тропе, скрывшейся под снегом. Раньше она всегда была хорошо утоптана, в снегу и льду вырубались и каждый день подновлялись ступеньки, чтобы ноги женщин не скользили, когда они пойдут по воду, чтобы удобнее было спускаться к прорубям за рыбой. Но теперь там лежал свежий снег — тропа больше никому не требовалась, никто не ходил к реке с обрыва.
Когда остальные поднялись по следу Пето, он бегал от одной избы к другой с совершенно безумным лицом и не мог сказать ни слова. А изб, собственно, уже не было. Были обгоревшие кучи бревен, угли, на которые последний снегопад набросил белое смертное покрывало. Обгорели даже ближайшие сосны, и порывы ветра до сих пор сбрасывали хлопья пепла от сгоревшей хвои. И ничего — ни единого следа, ни знака, ни какой-то возможности узнать, что тут произошло, остался ли хоть кто-то в живых.
— Это они! — выговорил наконец Пето, когда Селяня крепко взял его за плечи и потряс, чем помог немного прийти в себя. — Туоре-лапсед! Туоре-лапсед из Ротко! Братья Тарвитты! У них много людей! У него четверо братьев, он из них младший. Они приходили… они отомстили… Они всех убили, всех!
Тут выдержка слишком юного мужчины ему изменила, и он разрыдался, сев прямо на снег. И под тонким белым покрывалом здесь, перед бывшей избой Лохи, обнаружилась та же черная гарь. Пепел летел с деревьев, оседал на плечах и на лицах.
— Может, еще не всех, — сказал Стейн. — Надо сходить в ту избу, где жил медведь.
— Точно! — оживился Селяня. — Ты же говорил, что вы там прятались с Ильве…
Его голос вдруг упал, будто он невзначай коснулся больного места. Ильве! До сих пор он был только поражен зрелищем погибшей Юрканне и не сообразил, что ведь и она, Ильве, лесная дева с рысьими глазами… Та, которую он обнимал вон в том углу… где сейчас лежат обгорелые бревна, придавленные остатками кровли, а тогда была скамья в доме Хелли… Может быть, ее кости лежат где-то тут, под углями, и теперь она похожа… Селяня зажмурился, отгоняя жуткое видение. Он знал, как выглядят обгорелые трупы, и не хотел даже думать, что любимая девушка превратилась в это…
— Да, она могла догадаться, — поддержал его Стейн. — Надо посмотреть там. Если кто-то сумел убежать, то только туда.
— Но там же медведь, — напомнил оробевший Будец.
— Медведя там уже нет.
— Все равно — жутко.
— А здесь не жутко?
Пето торопливо привязывал лыжи. Безумная надежда найти хоть кого-то из семьи оживила его и вдохнула силы.
— Все вместе пойдем, — решил Селяня. — Мало ли что…
— А тут все равно теперь и присесть некуда, — вздохнул Радобож.
По знакомой тропе до Медвежьего острова добрались быстро. Но надежды не оправдались. Там было пусто, и ни малейшего признака того, что кто-то бывал здесь после достопамятной охоты, не обнаружилось. Висела еще вонь — запах зверя, запах разлагающихся тел, сырости и запустения.
— Да и чем бы они здесь жили, если бы добрались? — Стейн поддел башмаком старую обгрызенную кость, не то лосиную, не то чью еще. — Тут даже огня развести нечем. Может, пересидели здесь, а потом подались куда-нибудь? У вас ведь есть другая родня?
— Как бы они дошли? — Эльвир пожал плечами. — Если им пришлось бежать из дома в чем были… без одежды, без еды, без лыж, без ничего… Они все равно пропали бы в лесу. Уж лучше тогда сдаться. Я имею в виду женщин. Их ведь пощадили? Если, скажем, молодая женщина с маленьким ребенком — это ведь какой скотиной надо быть, чтобы их убить?
— Боюсь, это была именно такая скотина. — Стейн посмотрел на красивую лисью шапку, которую Хелля когда-то сшила для мужа, но отдала Эльвиру. — Если правда все, что Пето рассказывал о том человеке, убитом, то в их роду не страдают излишним великодушием.
— Я пойду за ними! — сказал Пето. Плакать он давно перестал, и обманутая надежда сделала его лицо жестче, а движения решительнее. — Это я во всем виноват. Если бы я не застрелил Тарвитту, его братья не пришли бы мстить. Если бы я не сбежал из дома, как трусливый заяц, они убили бы меня, но не тронули семью. Мне теперь надо повеситься на суку или броситься в прорубь, и я это сделаю, если окажется, что нет никого в живых. Но перед этим я убью еще столько внуков Туоре, сколько смогу. Я перестреляю из леса их всех, я сожгу их дома…
— Ты знаешь, где они живут?
— Конечно, знаю. Это не близко, тут пешего пути будет дней шесть. Но даже если бы шестьдесят шесть!
Селяня обвел глазами товарищей, и Эльвир, первым поняв его, с готовностью шагнул вперед и даже ударил себя в грудь кулаком, в котором была зажата шапка. Вожак невольно улыбнулся, видя такое взаимопонимание с урманом, который до сих пор выучил всего два-три словенских слова, и то из тех, что употребляются только на зимнем лову.
— Ты хочешь идти за ними? Мстить? — Стейн кивнул на Пето.
— Я не могу вас заставить. — Селяня отвел взгляд. Здесь его власть кончалась. — Кто не хочет — может возвращаться на займище, никто не попрекнет.
— Но ты идешь? — спросил его Витошка.
— Я иду, — не поднимая глаз, но с твердостью ответил Селяня. — Мы же его, — он тоже кивнул на Пето, — в свою «стаю» приняли. До весны. А весны еще нет. Значит, его враги — наши враги.
— Постой! — Стейн подошел ближе, будто хотел руками удержать Селяню от опрометчивых решений. Нетрудно было догадаться, что им движет жажда попытаться найти Ильве живой. — Не считай меня за труса, но разве мы имеем право? Ведь это война. Мы не знаем, сколько людей там выступит против нас. Может разгореться настоящая война между этими финнами и твоими… всеми людьми из Альдейгьи. Вашими и нашими. Мы не имеем права вовлекать их в это! Они ведь с Пето не братались!
"Перст судьбы" отзывы
Отзывы читателей о книге "Перст судьбы". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Перст судьбы" друзьям в соцсетях.