– Это мой друг.

Она с минуту помолчала, погрузившись в собственные мысли, затем произнесла:

– Вы так и не сказали, что с моей головой.

– Подозреваю, что либо вас ударили по ней, либо вы ушибли ее при падении.

– Насколько серьезно я пострадала?

– По-моему, трещины в черепе нет. Но меня беспокоит сотрясение мозга.

– Расширены ли у меня зрачки?

– Нет. – Вопрос незнакомки обнаружил неожиданную для Гибсона глубину ее медицинских познаний. – Ваш отец был врачом?

Что-то промелькнуло в темно-карих глазах, но быстро спряталось за полукружиями  опущенных ресниц.

– Да, он и сейчас врач. В Париже.  

– Есть ли люди, которым следует сообщить, что вы в безопасности? Я… – решив, что это прозвучит чересчур фамильярно, Пол заменил местоимение: – Мы даже не знаем вашего имени.

Она снова всмотрелась в лицо Гибсону, словно оценивая его.

– Меня зовут Александри Соваж. Живу одна, с единственной служанкой. Но Кармела добрая женщина и наверняка тревожится, что со мной случилось.

– Я позабочусь, чтобы она получила весточку о вас.

Назвав хирургу адрес своих съемных комнат на Голден-сквер, француженка замолчала, полуприкрыв глаза, однако оставалась встревоженной – даже напряженной. Пол подозревал, что ее мысли вернулись к мужчине, труп которого лежал во флигеле в конце двора.

– Вы помните, почему ходили по Кошачьему Лазу прошлым вечером? –  поинтересовался он.

Взгляд Александри снова стал острым.

– Да, конечно. Дамион согласился пойти вместе со мной осмотреть ребенка.

– Ребенка? Какого ребенка?

– Во «Дворе висельника» живет одна француженка, мадам Клер Бизетт. Ее маленькая дочка, Сесиль, серьезно больна.

– И Пельтан осмотрел девочку?

– Да, но был так же поставлен в тупик ее состоянием, как и я. Боюсь, малышка умирает. – Голова раненой тревожно заерзала по подушке. – Я обещала навестить их сегодня утром. Я…  

Гибсон положил руку на плечо француженки, успокаивая ее.

–  Не расстраивайтесь. Если хотите, я могу туда сходить.

Женская плоть под его ладонью была нежной и теплой. Александри подняла на него глаза.  

– У несчастной матери нет денег, чтобы заплатить вам.

Пол мотнул головой:

– Это неважно. Просто расскажите мне…

Он запнулся, встретившись взглядом с Александри, чьи зрачки расширились от нового прилива страха, потому что на улице раздались громкие голоса и во входную дверь забарабанил тяжелый кулак.


ГЛАВА 6

Наряду с обширными поместьями в провинции лорду Чарльзу Джарвису принадлежал просторный городской особняк на Беркли-сквер, который барон делил со своей болезненной супругой и престарелой матерью. А поскольку его презрение к первой могло сравниться только с его глубокой неприязнью ко второй, он старался как можно меньше времени проводить дома. В Лондоне вельможу обычно можно было найти либо в посещаемых им аристократических клубах, либо в покоях, предоставленных в его распоряжение здесь, в Карлтон-хаусе, подле принца-регента.

Уже более тридцати лет Джарвис служил Ганноверской династии, отдавая свой феноменальный ум и незаурядные способности делу сохранения и упрочения отечества и его монархии. Признаваемый многими реальной опорой шаткого правления принца Уэльского, он с уверенностью вел Британию сквозь десятилетия военных действий и подспудно назревавших социальных волнений, которые с легкостью могли поглотить ее.

Сейчас барон стоял у окна с видом на Пэлл-Мэлл, уделяя равное, на первый взгляд, внимание как переднему двору резиденции, так и невысокому веснушчатому шотландцу, который прислонился спиной к камину, завернув наперед полы своего изысканно скроенного пальто, чтобы лучше согреть филейные части.

У Ангуса Килмартина было маленькое костлявое лицо с несоразмерно крупными чертами и копна вьющихся мелким бесом медно-рыжих волос, что в сочетании придавало коротышке почти комичный вид. Но в случае с шотландцем внешность была обманчива. Килмартин слыл проницательным, корыстным и совершенно аморальным типом. Щедро вкладывая средства в тщательно отбираемые предприятия, связанные с военными  поставками, он за двадцать лет превратился в одного из богатейших людей Британии.

– Вопрос в том, – обронил Килмартин, – означает ли что-то его смерть?

Джарвис вытащил табакерку и открыл украшенную филигранью эмалевую крышку одним щелчком гибкого пальца.

– Для кого-то, несомненно, означает. А вот должна она беспокоить нас или нет, еще предстоит выяснить.

– Неужели?

Тишина в комнате внезапно сделалась опасно напряженной.

– Вы сомневаетесь в моей оценке ситуации или в моей правдивости? – с обманчивой невозмутимостью поинтересовался барон.

Щеки шотландца пошли багровыми пятнами.

– Я… Вы, конечно же, понимаете мою обеспокоенность?

– Ваша обеспокоенность излишня. – Поднеся щепотку табаку к ноздре, вельможа вдохнул. – Что-то еще?

Пальцы шотландца крепче сжали поля шляпы, которую он держал в руках.  

– Нет. Всего доброго, сэр.

Отвесив четко выверенный поклон, он развернулся на каблуках и вышел. 

Джарвис все еще стоял у окна, вертя табакерку, когда услышал в приемной странный вопль своего секретаря; мгновение спустя в кабинет, не утруждая себя стуком, размашисто шагнул виконт Девлин.

– Пожалуйста, входите, – сухо бросил барон.

По губам визитера скользнула жесткая улыбка.

– Благодарю.

Недавно этому молодому мужчине, высокому и худощавому, со слегка воинственной осанкой, напоминавшей о службе в кавалерии, исполнилось тридцать лет. Два года назад Джарвис предпринял попытку убить его.  

Тогда барон не предвидел, насколько сильно пожалеет впоследствии о той редкостной неудаче. 

Сунув табакерку в карман сюртука, он нахмурился:

– Как поживает моя дочь?

– Она благополучна.

Джарвис фыркнул. Его собственная жена, леди Аннабель, за годы брака проявила множество недостатков, однако на сегодняшний день самым непростительным ее изъяном была неспособность обеспечить супруга здоровым наследником мужского пола. Претерпев множество выкидышей и мертворождений, баронесса смогла подарить ему всего лишь двоих детей: неутешительно болезненного и идеалистичного сына по имени Дэвид, безвременно обретшего могилу на дне моря, и дочь Геро.

Рослая, крепкая, блистательно умная, Геро была именно тем ребенком, который порадовал бы отца, родись она мальчиком. Однако как дочь она оказалась далека от удовлетворительного. Волевая, непростительно начитанная и опасно радикальная в своих взглядах, строптивица в раннем возрасте дала зарок не выходить замуж и посвятила годы череде шокирующих проектов, но тем не менее позволила этому ублюдку Девлину обрюхатить себя. Джарвис так и не понял, что же доподлинно произошло между ними, но, вопреки своему обыкновению, не испытывал никакого желания узнать больше, чем ему стало известно.

Сейчас двое мужчин с противоположных концов комнаты смотрели друг на друга, и воздух потрескивал от их обоюдной враждебности.

– Что вы можете рассказать об Армоне Вондрее? – поинтересовался Себастьян. – И не трудитесь притворяться, будто не знаете такого. Я видел вас вместе. 

Пройдя к письменному столу, Джарвис удобно устроился за ним в кресле в стиле Людовика XIV, вытянул ноги, скрестив их в лодыжках, сложил руки на своем немаленьком животе и преувеличенно вздохнул:

– Уже занимаетесь смертью того молодого французского врача, да? Как там его звали?

– Дамион Пельтан.

– М-м. Услышав, что некоему ирландскому хирургу посчастливилось наткнуться на труп, я так и подумал, что вы сочтете себя обязанным сунуть туда свой нос. 

–  Что связывает вас с Вондреем?

– Ничего, что могло бы считаться вашим делом.

– Убийство Дамиона Пельтана превращает это дело в мое.

Лорд Джарвис обладал необыкновенно обаятельной улыбкой, долгие годы используемой для улещивания и обмана неосмотрительных собеседников.

Он и сейчас применил ее, хотя понимал, что не улестит, не обманет и не застанет Девлина врасплох. 

– К счастью, расследование убийства Дамиона Пельтана уже изъято из неумелых рук властей Ист-Энда и передано на Боу-стрит – причем я имею в виду сэра Джеймса, главного магистрата, а не вашего доброго друга Генри Лавджоя. Посему, как видите, вам нет никакой нужды им заниматься.  

Себастьян в свою очередь блеснул зубами в жесткой, неприятной ухмылке:

– Беспокоитесь, не правда ли?

– Отнюдь. Сэр Джеймс осознает всю деликатность ситуации.

– Действительно?

– Скажем так, он понимает достаточно, чтобы делать то, что должно.

– А именно?

– Никакого вскрытия не будет. Тело уже забрали из прозекторской доктора Гибсона и передали господину Вондрею для погребения.

– И на этом все?

– Полагаю, вы читаете газеты. Доктора Пельтана зверски убили уличные грабители. Регент выразил возмущение возросшей наглостью столичных преступников, и в скором времени будут приняты меры по очистке лондонских улиц от наиболее отпетых мерзавцев. Публика, имеющая обыкновение посещать повешения в Ньюгейте, в ближайшие месяцы получит неплохое развлечение.

Глаза Девлина сузились. Ни у кого другого барон не видел таких необыкновенных глаз: золотисто-янтарных, будто у тигра, со сверхъестественным, чуть ли не звериным блеском. По какой-то неясной причине он вдруг понадеялся, что его будущий внук – или внучка – не унаследует эту дьявольскую черту. И в очередной раз мысленно осыпал проклятиями дочь за то, что она смешала благородную кровь их рода с кровью незаконнорожденного.

– Армон Вондрей, должно быть, важная персона, – заметил Себастьян. 

– Сам по себе? Отнюдь. Но то, за что он ратует, действительно чрезвычайно важно. Гораздо важнее, чем смерть какого-то докторишки. Если вы любите свою страну, Девлин, вы прислушаетесь ко мне и оставите это дело в покое.

– О, я люблю свою страну, будьте уверены. Однако мое видение будущего Британии и ваше зачастую абсолютно разнятся. – Виконт повернулся к двери. – Я передам Геро, что вы спрашивали о ней.

Джарвис резко поднялся.

– Я говорю совершенно серьезно. Не вмешивайтесь.

–  Почему? – остановившись, оглянулся на тестя Себастьян. – Опасаетесь того,  что я могу обнаружить? 

Но Джарвис только покачал головой, неприязненно раздувая ноздри.


ГЛАВА 7

Генри Лавджой, невысокий, серьезный человечек с лысой макушкой и неестественно высоким голосом, являлся самым новым из трех постоянных магистратов на Боу-стрит. Себастьян знал, что когда-то сэр Генри был умеренно преуспевающим торговцем, пока смерть жены и дочери не побудила его посвятить жизнь чему-то, не относящемуся к собственной персоне. Магистрат редко заговаривал о прежних временах, о семье, которую потерял, или о суровой реформатской религии, принципами которой руководствовался. Во многих отношениях эти двое мужчин абсолютно разнились, однако не существовало человека, чьей принципиальностью и честностью Себастьян  восхищался бы сильнее.

– На Боу-стрит получили строгие указания из Карлтон-хауса ни при каких обстоятельствах не беспокоить обитателей «Герба Гиффорда», – сообщил Лавджой, когда друзья прогуливались по террасе Сомерсет-Плейс, выходящей на Темзу. Холодный ветер поднимал пенистые волны на вздувшейся серой реке и швырял приливное течение на стены набережной. – Сэр Джеймс непреклонен в решении, что к пожеланиям из дворца следует прислушиваться. Расследования смерти Дамиона Пельтана не будет – ни официального, ни неофициального.