На ней был лиловый костюм-двойка на два размера меньше, чем ей стоило бы носить, и жемчуг. Это было через три месяца после того, как меня поцеловал мальчик и я чуть не умерла. Как я уже говорила, большую часть того лета я провела в своей комнате. Другая часть лета ушла на упреки в сторону моей матери, ведь если бы она не перевезла нас из Фонтейн-Сити, Теннесси, в Линкольн, Нью-Джерси, тремя годами ранее, ничего этого бы не случилось.

Но, по правде говоря, это был меньший из ее материнских грехов. Просто этот случай был самым последним и самым ощутимым по последствиям, так что я могла злиться сколько угодно.

– Я начинаю новую жизнь, – сказала она, кружась у лестницы. От этого движения приторный запах ее ванильного спрея для тела разнесся в воздухе.

Я сидела в плюшевом кресле, перечитывая «Нортенгерское аббатство» и поглощая тонкие мятные печенья из упаковки.

– Ну, разве весь мой облик не кричит: «А вот и жена миллионера»?

Нет. Он скорее говорил, что это развратная версия Джун Кливер из «Предоставьте это Биверу». Я снова опускаю взгляд в книгу.

Я слышу знакомое шуршание целлофана, когда она лезет в задний карман за пачкой сигарет, и щелчок зажигалки.

– Знаешь, я уезжаю через несколько часов.

Она выпустила дым и села на диванную подушку рядом со мной.

Я подняла взгляд, и она показала на входную дверь, у которой стоял единственный чемодан, который она брала с собой. Тем утром я спросила у нее, неужели это все, что она берет. Она ответила, что больше ей ничего и не нужно, ведь у Ленни есть все. А потом захихикала, и это было так же странно, как видеть ее в костюме, жемчугах и смотреть, как она кружится.

– Я в курсе.

Мы посмотрели друг на друга, и я подумала о ночи накануне, когда я лежала у себя в кровати и вдруг услышала, как скрипнула дверь. Я знала, что это она, но не шелохнулась, притворяясь, что сплю. Она долго простояла – так долго, что я уже было решила, что задремала до ее ухода. И я не знала, показалось ли мне или я на самом деле слышала, как она всхлипнула. Она плакала. Тогда я думала, вдруг она пыталась набраться храбрости и сказать что-то, может, какую-то мудрость, которую матери передают дочерям. Или просто признать, что ей не так просто дается все это материнство, после чего мы бы посмеялись и сказали что-то банальное, вроде: «Ну мы же выжили, несмотря ни на что».

Но она просто еще раз затянулась и выдала:

– Я говорю, что тебе не обязательно быть стервозной.

Оу.

Я не была уверена в том, как стоит на это реагировать, так что я просто вытащила еще одно печенье из пакета и попыталась не думать о том, как сильно я ненавижу свою мать. И как ненависть к ней заставляет меня чувствовать себя такой виноватой, что я ненавижу и саму себя тоже.

Она кивнула, выдыхая дым.

– Ты точно не хочешь поехать со мной? – спросила она, хотя знала ответ наверняка.

Честно говоря, она меня спрашивала об этом множество раз, в той или иной форме, например: «У Ленни очень просторно. Может, ты сможешь жить в отдельном гостевом домике. Разве тебе не будет здесь грустно совсем одной?» Над последним предположением я даже засмеялась – может, дело в том, что я подросток, но мне не терпелось остаться одной.

– Я уверена, – сказала я и перелистнула страницу.

Последний час мы так и провели в тишине – она курила одну сигарету за другой, я притворялась, что поглощена книгой. А потом прозвенел звонок в дверь, дав понять, что приехал ее водитель. Она подпрыгнула, поправила волосы и в последний раз посмотрела на меня.

– Ну, я пошла.

Я кивнула. Я хотела сказать, что она отлично выглядит, но слова застряли у меня в горле.

Она взяла чемодан и ушла, и дверь тихо захлопнулась за ней.

А я осталась, с книгой на коленях и пустой упаковкой от печенья под боком. Половина сигареты еще тлела в пепельнице на кофейном столике, и мне страшно хотелось взять ее. Прижать к губам – даже если это меня и убьет. И вдохнуть запах матери в последний раз.

Но я этого не сделала. Я просто смотрела, как она тлеет.

А теперь, девять лет спустя, моя мать умерла.

Эта новость не стала громом среди ясного неба. Месяцев десять назад она упоминала, что странная болячка у нее на голове, которая все никак не заживала, оказалась меланомой. То ли смеясь, то ли кашляя, она добавила, что всегда думала, ее доконают легкие.

Но маме было свойственно все драматизировать, например, однажды ее укусил москит, она решила, что у нее лихорадка Западного Нила и следующие три дня пролежала в кровати. Так что я не была уверена, было ли ее заявление о том, что она умирает, поставленным диагнозом врача или же еще одним тщательно продуманным способом привлечь внимание.

Оказывается, на этот раз первый вариант был верен.

– Похороны в четверг. Мне прислать к тебе водителя?

Похороны. На Лонг-Айленде. Резко возникло чувство, будто гигантский кулак оказался у меня в груди и теперь сжимает все внутри. Сильнее и сильнее, пока воздуха совсем не осталось. Это так люди начинают чувствовать скорбь? Это уже скорбь по ней? Или это мысль о том, что придется выйти из дома, сжимает мои органы? Я не знаю.

Но я точно знаю, что я не хотела ехать, я никуда не хотела выходить последние девять лет. Но если бы я сказала об этом, меня сочли бы ужасным человеком. Что за человек вообще способен не прийти на похороны матери?

А еще я знаю, возможно, мамин «понтиак», простоявший девять лет на подъездной дорожке, просто не проедет столько.

Я глотала воздух, надеясь, что Ленни не услышит, как тяжело мне дышать.

Наконец я ответила:

– Тебе не нужно присылать шофера. Я разберусь со всем.

Тишина.

– Начало в десять утра. Я пришлю тебе адрес по электронной почте.

И тут я почувствовала, как начало расти напряжение между нами: как в его голосе возникли металлические нотки, будто бы он сидел на совещании, а не обсуждал умершую жену с падчерицей, которая никогда не была ему нужна.

– Я знаю, что сейчас, возможно, неподходящий момент, но я бы хотел, чтобы ты знала, твоя мать оставила тебе дом, целиком и полностью – я выплатил остаток по твоей ипотеке, все документы я тебе перешлю. Машина тоже твоя, если она все еще у тебя. Но, э-м-м-м-м, чеки, которые она тебе присылала… Думаю, что мне стоит тебе сказать, я не собираюсь продолжать эту традицию, так что тебе придется… что-то придумать.

Мои щеки залились краской при упоминании о содержании, и я еле подавила порыв положить трубку. Я чувствовала себя неудачницей. Как те тридцатилетние мужики, которые живут в подвале дома своих родителей, которым мамы все еще стирают белье и срезают корочку с хлеба. Думаю, в каком-то смысле мы похожи.

Первый чек пришел через неделю после маминого отъезда.

Я положила его на кухонный стол, и каждый раз, когда проходила мимо, он мозолил мне глаза. Мне страшно хотелось его выкинуть. Может, мама и хотела жить за счет Ленни до конца жизни, но я нет.

А потом пришел счет за электричество. А потом – за воду. А потом – ипотека.

Я обналичила чек.

Мне было восемнадцать, у меня не было работы, и я пыталась понять, что же мне делать со своей жизнью. Разумеется, надо бы поступить в колледж и устроиться на работу. Так что я поклялась себе, что это было в первый и последний раз. Что я больше не возьму деньги.

Когда пришел следующий чек, тремя неделями позднее, у меня все еще не было работы, но мне не хотелось выходить из дома и обналичивать чек, так что я думала, на этом все и закончится. Но вот, оторвавшись от напряженной игры в «Bejeweled»[2], я быстро прошерстила интернет и выяснила, что можно просто отправить чек в банк, и деньги волшебным образом окажутся у меня на счету. А потом, когда я вернулась к щелканью по разноцветным драгоценным камушкам и смотрела, как они умиротворяюще исчезают, я задумалась, что еще я могу делать, не выходя из дома.

Оказалось, что много всего.

Это превратилось в своего рода игру – что я могу добыть, сидя в пижаме.

Продукты? Доставка из магазина.

Колледж? Я получила степень за восемнадцать месяцев на одном из этих онлайн-ресурсов. Не уверена, что она котируется, но клочок бумаги, который они прислали, выглядит вполне официально. Мне захотелось продолжить, получить степень магистра, может, и доктора, но цена в четыреста долларов за зачетный час истощала мой и без того скромный бюджет, так что я записалась на несколько курсов, которые проводит Гарвард каждый семестр. Бесплатно. И зачем эти умники платят сотни тысяч долларов за Лигу плюща?

Стоматолог? Зубная нить и чистка зубов каждый раз после еды. У меня не бывало зубной боли, за что я благодарила свою привычку ухаживать за зубами. И я уже начала думать, что стоматология – это миф.

Сосед как-то оставил мне записку на двери, предупреждая о том, что трава выросла уже неприлично высоко и что мне стоит ее скосить ради сохранения «цельности» впечатления от нашего квартала. Я позвонила в компанию, которая занимается обустройством территории, и попросила приходить раз в месяц. Чек я им оставляла под ковриком на крыльце.

Вывоз мусора оказался задачкой посложнее. Я не могла придумать, как же мне доносить мешки до обочины, не выходя из дома. Не то чтобы я не могла этого делать, просто теперь мне не хотелось. Это было последним кусочком мозаики. Я не горжусь своим поступком, но я позвонила в городскую службу уборки мусора и сказала им, что я инвалид. Мне ответили, что, если я смогу класть мусор в бак у задней двери, уборщики будут заходить и забирать его каждый четверг, утром. И я почувствовала трепет гордости за свой блестящий обман.

Прошло полгода. Затем год. И бывало время, когда я удивлялась, неужели все так и будет. Что, я так и проживу жизнь, никогда больше ни с кем лично и не общаясь? Но чаще всего я просыпалась каждое утро и жила, как все остальные, – не думая о жизни в целом, просто делала задания для курсов, готовила ужин, смотрела новости, а потом просыпалась и делала все это опять. В этом смысле, думаю, я не слишком отличалась от всех остальных.

И хоть моя мать и звонила мне периодически: пожаловаться на погоду, грубого официанта, плохой конец сериала или похвалиться очередным из многих путешествий с Ленни, или пригласить меня в гости на праздники (она знала, что я не приеду), мы никогда не обсуждали деньги, которые она мне присылала. Мне было стыдно их брать, но я убедила себя, что заслужила их за то, что она была такой фиговой эгоистичной мамашей.

Но я никогда не думала, что это продлится так долго.

– Я знаю о твоем состоянии, но я никогда не понимал, зачем…

– Я понимаю, – ответила я, сгорая от унижения.

Но к стыду еще примешивалась злость – злость на то, что моя мать не оставила мне денег, а только дом и машину (но я понимала, что это неблагодарно с моей стороны), хотя я осознавала, что технически – это деньги Ленни. Или, может, я злилась на себя, потому что стала такой зависимой от этих ежемесячных чеков. Или я злилась вовсе не из-за денег. Может, я злилась потому, что так ни разу и не поехала к ней в гости. И ни разу не пригласила ее. Забавно, когда кто-то умирает, мы тут же прощаем им все, например то, как меня изматывали беседы с ней по телефону, настолько, что я не хотела видеть ее вживую. Но теперь… теперь уже слишком поздно.

– Ну, что ж, – сказал Ленни.

Нам больше нечего было обсуждать, так что я ждала, когда он попрощается. Но пауза затянулась, и я уже было подумала, что он положил трубку, а я не заметила.

– Ленни? – спрашиваю я в тот же момент, когда он начинает говорить.

– Джубили, твоя мама очень… Ну, ты знаешь. – Голос снова его подвел.

Я не знала. Моя мама очень что? Очень любила тесные блузки? Очень много курила? Была очень невыносима в быту? Я долго-долго держала трубку, надеясь, что он все же договорит. Что это как-то уже попало в эфир и вот-вот материализуется. И когда я поняла, что этого не произойдет, выпустила трубку из руки, и она упала на пол возле меня.

Прошли минуты. Может, часы. Но я не сдвинулась с места, даже когда из трубки стали доноситься гудки.

Моя мать умерла.

Я оглядела кухню в поисках отличий, сравнивая до и после. Я загадала, если найду хоть одно, это будет свидетельством, что, может, я попала в какую-то параллельную вселенную. Может, в другой, настоящей, мама жива. Или я слишком много раз читала «1Q84». Я глубоко вздохнула, и к глазам подступили слезы. Обычно я не показывала чувств, но сегодня просто сидела и плакала.


В отшельничестве были свои плюсы. Так, у меня уходило всего шесть минут на то, чтобы помыть одну тарелку, кружку и вилку, которые я использовала каждый день (да, я засекала). И никто меня не бесил пустыми разговорами. Мне не нужно было кивать и улыбаться, когда кто-то говорил, что сегодня, может, будет дождь, и бубнил какую-то глупость вроде того, что травке это понравится. В общем-то, мне не нужно было волноваться по поводу погоды. Идет дождь? Да какая разница! Я все равно не выходила из дома. Но и минусы тоже были. Например, глубокой ночью я иногда лежала и слушала, как тихо на улице, и думала, может, я последний человек на Земле. Может, там гражданская война, или супергрипп, или зомби-апокалипсис, и мне просто забыли сказать, потому что никто не помнил, что я здесь. В такие ночи я думала о маме. Она бы мне позвонила. Она бы вспомнила. И на меня накатывали теплые волны.