Те же слуги развели в камине огонь и ушли, оставив Джованни наедине с вёдрами горячей воды. Юноша наполнил ванну, проверил температуру, а так же приготовил для своего господина большую простыню и кусок мыла, и почти было вышел за дверь, когда услышал за спиной тихий оклик:


— Джованни.


Слуга замер, оцепенев и не смея повернуться.


— Останься, — мягкая просьба из уст епископа заставила молодого человека на миг затаить дыхание. — Я очень устал. Поможешь мне вымыться.


За все годы служения своему господину, Джованни никогда не оставался в его покоях дольше положенного, и уж тем более не присутствовал при омовении.


Когда епископ поднялся из кресла и принялся раздеваться, Джованни не смог отвести взгляд от изящных пальцев, неторопливо распускающих шнуровку на сорочке. Вскоре одежда осталась лежать на полу, а матовая белизна чужого обнажённого тела заставила наконец юношу стыдливо опустить глаза и не поднимать их до тех пор, пока хозяин не погрузился в горячую воду.


Юноша медленно, словно в полусне, развернулся и подошёл к ванне. Намочив подготовленную мягкую тряпицу и мыло, он намылил её до пены и осторожно прикоснулся тканью к лопаткам мужчины, по которым были рассыпаны созвездия золотистых веснушек. Мягкими круговыми движениями, массируя уставшие за день мышцы, он прошёлся мочалкой по цепочке выступающих позвонков, переходя на плечи.


Мужчина издал тихий стон блаженства, наслаждаясь горячей водой и постепенно расслабляясь, наклонился вперёд, чтобы Джованни мог натереть всю спину полностью.


То и дело отводя взгляд, слуга терпеливо дождался, пока его господин закончит мытье, после чего накинул на вставшего из ванны мужчину длинную простыню — во рту пересохло, кровь прилила к щекам, и Джованни как никогда молился Всевышнему, чтобы тот уберёг его от соблазна скользнуть взглядом по груди господина и ниже.


Оставляя влажные следы, епископ прошёл к креслу у камина и облачился в приготовленный халат, в то время как юноша проворно собрал грязную одежду в корзину.


— Ты можешь вымыться, пока вода не остыла, — тихо произнёс епископ. Джованни непонимающе посмотрел на мужчину, но не посмел возразить — руки сами собой потянулись к шнуровке сорочки. Слуга с сомнением взглянул на ванну, полную тёплой воды


— Я настаиваю, — епископ утвердительно кивнул, откидываясь на спинку кресла.


Молодой человек смущённо потянул завязки, нехотя стянул с себя сорочку и штаны, оставаясь теперь полностью обнажённым и беззащитным для чужого внимания. Пока он опускался в ванну, Старший внимательно разглядывал Джованни — одежда скрывала ужасные шрамы от ожогов, которые охватывали весь левый бок и паутиной расползались от плеча до трогательной ямочки над ягодицами. Как, впрочем, эта же одежда скрывала тонкое гибкое тело, сильные руки, поджарые ноги...


Значит, Джованни говорил правду. Старший закрыл глаза, пытаясь представить, какую реакцию у юноши вызывает его интерес. Испуг, отвращение, стыд? Что сделает Джованни, если он его поцелует?

Что ж, он всегда питал некоторую слабость перед Джованни — юноша был умён, проворен, на него всегда можно было положиться; в нём была та самая мальчишеская лёгкость и свежесть, которой Старшему не доставало с каждым проходящим годом всё больше. Возможно, эта симпатия, желание прикоснуться к чужой молодости и послужили главной причиной тому, что он не устранил мальчишку, когда выдалась подходящая возможность. Старший нахмурился.


— Господин, — тихо взволнованный голос окликнул его.


Мужчина так задумался, что не услышал, когда юноша успел вымыться и даже одеться, натянув рубашку прямо на мокрое тело. Старший поднял голову, взглянув в глаза Джованни — тот смотрел на него с необъяснимой смесью ласковой теплоты и тоски; немного помедлив, юноша опустился на колени и взял в ладони его правую руку. Епископ прикрыл глаза, наблюдая, как юноша потянулся к его перстню и поцеловал в знак преданности своему господину.


А затем перевернул его кисть ладонью вверх, и, подняв глаза в безмолвном вопросе. Старший вздрогнул, когда горячие губы опалили центр ладони, передавая этот жар всему телу.


Время для них остановилось. Он ошибся — это однозначно не было ни испугом, ни отвращением.


Эта короткая ласка ударила по многолетней броне как обитый сталью таран разносит в щепки крепостные ворота. Исчезли епископ и Его Преосвященство, все звания и громкие титулы: в этой комнате остались двое человек, один из которых смертельно устал от бремени одиночества, а второй — смело предложил разделить эту долю на двоих.


Встретив обжигающий взгляд карих глаз («Я не прошу тебя об ответном чувстве. Просто прими мой дар») Старший протянул руку и невесомо коснулся ладонью смуглой щеки, осторожно оглаживая её большим пальцем, задевая трепещущие чёрные ресницы; провёл самыми кончиками пальцев от линии роста волос до розовых полураскрытых губ, обжигающих руку пряным дыханием.


«Я принимаю».


Джованни жмурится от восторга, ещё не до конца веря в происходящее, и быстро покрывает тёплую ладонь короткими поцелуями, трётся об неё носом и щекой, будто изголодавшийся по ласке пес.


Хозяин жестом поднимает слугу с колен и мягко тянет к ложу под балдахином. У Джованни замирает сердце, когда сильные руки притягивают его — ближе, плотнее, жарче — и чужие, желанные губы накрывают его рот именно в тот момент, когда он хочет вдохнуть.


Лёгкое движение рук — и халат опадает складками у ног, а через несколько секунд к нему присоединяется сорочка юноши.


Кровать принимает тяжесть двух сплетённых тел, озарённых янтарными всполохами камина: поцелуи становятся все более раскрепощёнными и глубокими, мужчина ласкает губами некогда обожженную кожу, прослеживая ими тонкие ниточки шрамов, нежно гладит шею и ключицы.


Оказывается, Джованни сдержанно молчалив, но, если прикоснуться открытым ртом к шее под волосами, прихватывая кожу, он тихо-тихо постанывает и непроизвольно выгибает спину. У него нежные, узкие стопы, которые так нравится целовать, слегка царапая заросшим подбородком и прижимаясь губами к тёмной крошечной родинке на своде стопы — после этой ласки юноша открывает рот в беззвучном крике и буквально давится воздухом, судорожно цепляясь за простыни как за последнюю опору.


Хозяину нравится перебирать пальцами тёмные вьющиеся пряди, тихо нашёптывая Джованни на ухо, что он прекрасен, невыразимо притягателен в своей чувственности и открытости, отчего у юноши ярко расцветает румянец на скулах.


Джованни тонет в ощущениях, как мушка в тягучем сиропе: сладко, страшно и кажется, что уже никогда не выберешься. Он с силой гладит белые веснушчатые плечи, прижимает к себе горячее, сильное мужское тело, опасаясь, что происходящее всего лишь плод его воображения.


У его господина мягкие каштановые волосы, нежные руки и острый взгляд из-под ресниц.


И Джованни готов отдать ему всё, что тот ни попросит.


В какой-то момент Старший отстраняется от извивающегося в его руках юноши; Джованни, чей разум затуманен искристым удовольствием, разливающимся по всем нервным окончаниям, разочарованно выдыхает. Но когда через мгновение сильные руки снова ласково поглаживают рёбра, живот, бёдра, юноша шепчет что-то бессмысленное пересохшими губами, плавясь, растекаясь горячим воском по простыням.


Хозяин оглаживает кожу живота, где под его ладонями напрягаются мышцы, потирает выступающие тазовые косточки, проводит по дорожке тёмных жёстких волос от пупка, и Джованни сбивается на частые вдохи-выдохи. Не открывая глаз, юноша шепчет « Можно... Можно мне...?», до конца не осознавая, что именно он просит.


«Можно мне принадлежать тебе?»


Его понимают с полуслова.


В душном воздухе комнаты поплыл едва различимый запах кипариса и жасмина.


Тёплые, влажные пальцы скользят по внутренней стороне бедра, по нежной смуглой коже, вызывая дрожь и тихие вздохи, осторожно массируя. Джованни закусывает костяшки и вздрагивает всем телом, когда они проникают в него, поглаживая, раскрывая, постепенно сменяя жжение на томительный жар удовольствия, в котором слились и горечь, и сладость.


Плечи покалывают мириады маленьких иголочек — так огонь страсти, разжигаемый в неопытном, но жаждущем теле, ищет выход.


Старший завороженно любуется юношей — влажные ресницы трепещут, грудь быстро вздымается, мышцы напряжены до предела, а руки невольно начинают царапать спинку кровати, когда мужчина сгибает пальцы внутри распалённого тела.


Когда господин подтягивает его ближе к себе, подхватывает горячими ладонями под бёдра и неожиданно целует в колено, Джованни удивлённо распахивает глаза. Юноша вглядывается в глаза своего хозяина и понимает, что это – больше чем поцелуй. Это обещание.


«Я не сделаю тебе больно».


И слуга в ответ обвивает мужчину ногами, прижимая ближе.


Дыхание на вдохе становится хриплым и неритмичным, юноша жалобно вскрикивает и пытается отстраниться, но его хозяин целует влажный висок, а бархатистый голос тихо вливает в сознание нежные слова успокоения.


Постепенно тягуче-медленные движения ускоряют свой темп, пальцы рук переплетаются, и Старший низко стонет — Джованни извивается под ним, часто всхлипывает, судорожно сжимая его ладонь в своей.


Обжигающее удовольствие искрами разбегается по венам, мужчина приподнимается на локте и свободной рукой ласкает молодого любовника — тот беззащитно приоткрывает рот, жмурится, румянец заливает щёки, лоб покрывает испарина.


Несколько быстрых движений с головой погружают юношу в пучину блаженства: Джованни мучительно-сладко стонет и выгибается в ошеломляющем оргазме, обхватывая Старшего дрожащими руками и ногами.


Тихие вздохи на ухо, пульсирующий узкий жар тела, крепко сжимающие его ноги — и мужчина не выдерживает, прижимается открытым ртом к щеке юноши, содрогаясь и делая последние толчки.


Обессиленно навалившись на юношу, Старший тихо посмеивается ему в висок, а Джованни коротко улыбается, убирая с его лба выбившуюся каштановую прядь.


***


Они не расстанутся еще долгие годы, уедут во Францию и проведут всю длинную жизнь Джованни вместе. Именно Старший будет тем человеком, кто закроет навечно его глаза, шепча на ухо, что он был светом его жизни.


Последним пристанищем Джованни будет тихое кладбище церкви Сен-Медар и надгробие с эпитафией на испанском: «Оплачьте же «...» Мою любовь, порыв безумный мой»*, которое спустя столетия иссекут дожди и ветра, оставив от этих слов лишь едва читаемые очертания.

_______________________________________________________________________________________________________________________


ссылка на фото Джованни, которым мы вдохновились в комментарии http://cs412421.vk.me/v412421825/1980/vVmrFxA0GG0.jpg


*Вы, о деревья, что над Фаэтоном

Еще при жизни столько слез пролив,

Теперь, как ветви пальм или олив,

Ложитесь на чело венком зеленым, -

Пусть в жаркий день к тенистым вашим кронам

Льнут нимфы любострастные, забыв

Прохладный дол, где, прячась под обрыв,

Бьет ключ и шелестит трава по склонам,

Пусть вам целует (зною вопреки)

Стволы (тела девические прежде)

Теченье этой вспененной реки;

Оплачьте же (лишь вам дано судьбой

Лить слезы о несбыточной надежде)

Мою любовь, порыв безумный мой.


Луис де Гонгора-и-Арготе


Испа́нский сапо́г — орудие пытки посредством сжатия коленного и голеностопного суставов, мышц и голени. Металлический вариант представлял собой железную оболочку для ноги и ступни и использовался испанской инквизицией для допросов. Пластины «сапога» сжимались с помощью кривошипного механизма, повреждая плоть и ломая кости стопы. Часто краги могли нагревать на ноге во время пытки и иногда перед пыткой.


Бу́лла от лат. bulla — «печать», букв. «пузырёк») — основной средневековый папский документ со свинцовой (при особых случаях — золотой) печатью.