Лоретта Чейз

Последний негодник

Пролог

Поместье Лонглендз, графство Нортгемптоншир

Сентябрь 1826


Родовым именем герцога Эйнсвуда было Мэллори. Ученые генеалоги сходились в едином мнении, что род этот берет начало в Нормандии, и один из представителей племени, носивший сие имя, прибыл в Англию и обосновался там веке эдак в двенадцатом.

Ежели верить этимологам, то имя это сулило своему владельцу несчастье или неудачу. Согласно же семейным хроникам герцога Эйнсвуда, имя Мэллори означало «Неприятности», причем с большой буквы. Некоторые из предков герцога жили долго, а жизнь других была коротка, но всем им выпадал беспокойный и тернистый жизненный путь. Такова уж была их природа. Все они, как пить дать, с рождения слыли неисправимыми негодниками и пользовались дурной славой.

Но времена менялись, и потомки семьи стали мельчать и поутихли с годами. Четвертый герцог, порочный старый распутник, умерший десятью годами ранее описываемых событий, был последним в своем поколении. После себя он оставил новое племя Мэллори, более цивилизованное, даже, страшно сказать, добродетельное.

Не считая единственного сына самого младшего брата четвертого герцога.

Вир Эйлуин Мэллори являлся последним негодником Мэллори. Шести футов с лихвой росту, он был самым высоким из всего семейства и, как говаривали некоторые, самым красивым в роду и в той же степени неукротимым. От отца Виру досталась густая каштановая шевелюра, а в его глазах – более темного оттенка зеленого, чем встречалось у прежних Мэллори – проглядывал столетиями накопленный предками необузданный опыт и приглашение к греху, погубившие не одно поколение женщин. В свои почти тридцать два года он натворил больше, чем отпущенная ему свыше доля греховности.

В настоящий момент он держал путь через лесные угодья огромного поместья Лонглендз, загородного дома герцога Эйнсвуда. Местом назначения Вира являлась пивная «Заяц и Голубь» в ближайшей деревушке.

При этом он насмешливо напевал баритоном слова англиканской заупокойной службы на мотивчик непристойной баллады.

Вир столь часто за последние десять лет слушал панихиду, что выучил ее наизусть от «Я есмь воскресение и жизнь» до финального «Аминь».

– Поскольку Всемогущему Господу по своей великой милости было угодно забрать душу нашего брата, ныне усопшего, то мы предаем его тело земле – персть к персти, пепел к пеплу, прах к праху – в твердой надежде на Воскресение для вечной жизни, через нашего Господа Иисуса Христа…

На слове «брат» его голос сорвался. Он замолк, его широкие плечи застыли. Так он пытался одолеть дрожь, сотрясающую его большое тело. Опершись рукой о ствол дерева, Вир до скрежета стиснул зубы, крепко зажмурил глаза и подождал, пока стихнет приступ невыносимого горя.

За десять лет он достаточно повидал похорон, и довольно пролил слез за семь дней, прошедших с тех пор, как его двоюродный брат Чарли, пятый герцог Эйнсвуд, испустил свой последний вздох.

Сейчас Чарли упокоился в склепе с другими, кого Бог Всемогущий «по своей великой милости» забрал за последние десять лет. Бесконечная череда похорон началась со смерти четвертого герцога, который для Вира был все равно, что отец родной. Родители Вира умерли, когда ему исполнилось всего девять лет. С той поры смерть просто-напросто заявила свои права на братьев Чарли со всеми их женами, сыновьями, прихватив попутно несколько девочек, а также жену и старшего сына Чарли.

Последние похороны, несмотря на годами приобретенный опыт, вынести было особенно тяжело, поскольку Чарли являлся не только самым любимым родственником Вира из всех Мэллори, но и принадлежал к троице мужчин, почитаемых Виром за братьев.

Двумя другими были Роджер Барнс, виконт Уорделл, и Себастьян Баллистер, четвертый маркиз Дейн. Последнего, смуглого великана, более известного в обществе под прозвищем Лорд Вельзевул, везде и всюду считали отвратительным позорным пятном на фамильном гербе рода Баллистеров. Дейн с Уорделлом составляли Виру компанию во всех преступных проделках еще со времен учебы в Итоне. Но Уорделл погиб в пьяной драке на конном дворе шесть лет назад, а Дейн, которого выслали на континент несколько месяцев спустя, видать, навсегда обосновался в Париже.

По сути, не осталось никого. Из главной ветви семейства Мэллори помимо Вира пребывал во здравии лишь один представитель мужского пола: девятилетний Робин, младший отпрыск Чарли.

Разумеется, были у Чарли еще две дочери – но кто ж берет в расчет женщин, уж точно не Вир – так что в завещании Чарли опекуном детей был назван Вир Мэллори, как ближайший родственник мужского пола. Не то чтобы сие обстоятельство накладывало какие-то обязательства именно на этого опекуна. Хотя верность семейным традициям могла предписывать терпимость по отношению к последнему негоднику Мэллори – почти так же, как и предписывала объявлять опекунов – однако даже Чарли не был столь слеп, чтобы поверить, будто Вир годится на роль воспитателя троих невинных деток. За эту задачу предстояло взяться одной из замужних сестер Чарли.

Другими словами, положение опекуна было чистой формальностью. Так было лучше и для самого Вира, который не уделил ни единой мысли своим подопечным с тех пор, как появился в поместье неделю назад – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чарли отходит в загробный мир.

Все до ужаса происходило в точности так, как предсказывал его дядюшка, когда Вир сидел у его смертного одра.

– Видел я, как собирались они около меня, – говорил Виру дядюшка. – Видел, как шествовали парадом туда-сюда. Все как есть несчастные. «Как цветок, он выходит и опадает» (Книга Иов. Глава 14 – Прим.пер.). Двоих моих братьев скосила смерть задолго до твоего рождения. Теперь твой покорный слуга. А сегодня лицезрел их, моих сыновей: Чарли, Генри, Уильяма. Или это бредни умирающего? «И убегает он как тень и не останавливается». Я видел их, все эти тени. Что же ты будешь делать тогда, парень?

В то время Вир подумал, что старик тронулся умом. Сейчас-то Вир лучше знал.

Все эти тени.

– Да уж, сбылось, именем Люцифера, – пробормотал он, отталкиваясь от ствола. – Ты у нас оказался проклятым пророком, дядюшка.

Он продолжил мессу с того места, где остановился, загорланив слова священного писания с еще большим воодушевлением, и пошагал дальше, время от времени посылая небесам дерзкую, вызывающую ухмылку.

Те, кто знали его лучше всех, случись им наблюдать его в этот момент, поняли бы, что он подстрекает Всемогущего так же, как частенько подстрекал смертных собратьев. Как обычно, Вир Мэллори искал неприятностей на свою голову, и на этот раз он вознамерился затеять драку с самим Господом.

Только не срабатывало. Смутьян благополучно допел до конца, и Провидение не выразило свое неодобрение, ниспослав гром и молнию на его голову. Вир уже собирался приступить к краткой молитве, когда услышал позади хруст веток и шелест листьев под торопливым топотком. Он обернулся… и узрел привидение.

Ну, не совсем привидение, конечно, но близко к тому. Перед ним был Робин, так мучительно похожий на своего отца – белокурый и хрупкий, с теми же глазами цвета морской волны. Виру невыносимо было смотреть на мальчика, что он и старался не делать всю последнюю неделю.

Мальчик бежал прямо на Вира, поэтому улизнуть было невозможно. Это не было ни в коем случае пренебрежением, всего лишь кратким приступом страдания – и, да, если хотите, гнева, к стыду Вира, поскольку он ничего не мог поделать с тем, что ребенок жив, а отец мальчика ушел в мир иной.

Стиснув челюсти, Вир уставился на парнишку. Взгляд его нельзя было назвать дружелюбным, что заставило Робина резко остановиться, не добежав несколько шагов. Потом лицо мальчика покраснело, глаза вспыхнули, и, выставив вперед голову, он со всего размаху врезался ею в живот своего изумленного опекуна.

Хотя живот Вира был столь же мягок, как железная подставка для дров – как, впрочем, и все остальные части его тела – мальчишка не только стукнул Вира головой, но и стал молотить кулаками. Забыв об огромной разнице в возрасте, росте и весе, юный герцог колотил своего дядю, как сумасшедший Давид, пытавшийся свалить Голиафа.

Никто из нового цивилизованного племени Мэллори не знал бы, как справиться с этой ничем не вызванной, отчаянной и казавшейся безумной атакой. Но Вир не был цивилизованным. Он-то понимал, только ничем не мог помочь.

Потому стоял как столб и позволял Робину осыпать себя градом бессильных ударов, как однажды много лет назад стоял также дедушка Робина, четвертый герцог, пока только что осиротевший Вир в бешенстве бил его кулаками. Вир не знал, что еще можно сотворить, кроме плача, что в тот момент по некоторым причинам совершенно исключалось.

Так что сейчас Вир стоял, а Робин продолжал тузить неподвижного, как колонна, мужчину, пока не выдохся и не свалился без сил на землю.

Вир попытался вызвать в памяти прежние ярость и негодование. Сделал попытку послать парнишку к дьяволу, выбросить из головы, но ничего не получалось.

Это ведь сын Чарли. Отчаянный, должно быть, парнишка, коли улизнул от родственников и бдительного надзора слуг и, не испугавшись темного леса, один отправился на поиски беспутного дяди.

Вир не был уверен, в чем так отчаянно нуждался мальчик. Хотя все же ясно: Робин ожидал, что Вир его этим обеспечит, чем бы это ни было.

Он подождал, пока утихнут всхлипы Робина, потом за шкирку поднял мальчика на ноги.

– Знаешь, тебе не стоило ко мне и на милю подходить, – промолвил Вир. – Я, брат, дурно влияю. Спроси любого. Хоть бы вот тетушек спроси.

– Они плачут, – произнес Робин, уткнувшись взглядом в поношенные башмаки Вира. – Они очень много плачут. И слишком тихо разговаривают.

– Согласен, это ужасно, – подтвердил Вир. Он наклонился и отряхнул пальто мальчика. Ребенок посмотрел на него… глазами Чарли. Только более юными и доверчивыми. Собственные глаза Вира больно обожгло. Он выпрямился, прочистил горло и произнес: – Я и сам подумывал покинуть их. Думаю поехать в… Брайтон.

Тут он сделал паузу и сказал себе мысленно, что сходит с ума, даже предполагая такое. Но мальчик-то пришел к нему, а отец парнишки никогда не подводил Вира. Кроме того, что умер, разумеется.

– Хочешь поехать со мной?

– В Брайтон?

– Ну, я так и сказал.

Эти столь юные, столь доверчивые очи засияли.

– Вы имеете в виду, туда, где есть Павильон?

Грандиозная архитектурная фантасмагория, известная под названием Королевский Павильон, была воплощением не менее грандиозного представления короля Георга IV о коттедже на берегу моря.

– Был там, когда я его последний раз видел, – ответил Вир. Он повернулся и зашагал обратно к дому.

Его подопечный тут же последовал за ним, приноравливаясь к большим шагам старшего путника.

– Он такой же причудливый, как на картинке, дядя Вир? Он вправду похож на дворец из «Сказок тысячи и одной ночи»?

– Я подумываю начать сборы завтра утром, – ответил Вир. – Чем раньше мы отправимся, тем скорее ты сам сможешь оценить.

Если бы это зависело от Робина, они бы стали собираться сию же минуту. Если бы зависело от тетушек Робина и их мужей, то Вир отправился бы один. Но ни от кого это не зависит, так заявил им Вир чуть позже. Как официальному опекуну мальчика ему не требуется ничье позволенье, чтобы взять Робина в Брайтон – или в Бомбей, если уж на то пошло.

Сам Робин куда-то пропал во время спора. По прошествии недолгого времени громовые удары заставили семью выбраться из гостиной и узреть юного герцога, волочившего чемодан по главной лестнице вниз и через коридор в вестибюль.

– Вот, вы видите? – повернулся Вир к Дороти, младшей сесте Чарли, которая протестовала больше всех. – Ему уже не терпится отправиться. Вы тут все чертовски мрачные, по большей части. Все эти слезы, тихие голоса, креп и бомбазин – его это пугает. Мрачно все, а взрослые то и дело рыдают. Он просто хочет быть со мной, потому что я большой и шумный. Потому что я смогу распугать чудовищ. Неужто вы не разумеете?

Поняла она или нет, но Дороти уступила, а за ней сдались все остальные. В конце концов, это только на несколько недель, не больше. За столь малый срок даже Вир Мэллори не способен безвозвратно испортить моральные устои ребенка.

Желания испортить моральные устои мальчика его, разумеется, не одолевали, он с чистой совестью намеревался вернуть Робина недельки через две.

Вир прекрасно осознавал, что отец из него для Робина, да и любого ребенка, никудышный. Мэллори явно не был подходящим на эту роль образцом. У него не водилось жены. И не было стремления обзавестись таковой, чтобы она проделывала то, что женщины обычно делают: все эти нежности, дабы успокаивать его дикий первобытный нрав. Весь его штат домочадцев состоял из одного слуги, камердинера Джейнза, который обладал такими же нежными материнскими свойствами, как страдающий несварением желудка дикобраз. К тому же этот «штат» не имел постоянного места жительства с тех пор, как Вир окончил Оксфорд. Короче, условий воспитывать ребенка не было, особенно если тому предназначено принять на себя бремя титула великого герцога.