Пятнадцатый

(1957 г.)

1

Пятнадцатым я обязана Николаю Николаевичу. Никогда ему этого не прощу!

После того как я узнала о том, что все мои муки были не что иное, как инсценировка, поставленная им с изощрённым искусством из… Хотела сказать — из корыстных побуждений, но не могу, потому что он вроде бы хотел сделать меня счастливой.

Но если хорошенько разобраться, то получается, что он таким извилистым путём пытался уйти от своих комплексов.

Когда Евгений Кондратьевич (как оказывается, тоже невинная жертва чьих-то комплексов) показал мне изнанку всего происходящего, я оказалась в сложнейшем положении.

Первым движением души было не поверить этому палачу — расстриге. Предыдущая версия моей жизни была так логична, так уютна. Я к ней уже совсем притерпелась… В ней было место и для тихой грусти по моим родителям, и для справедливой ненависти к вполне персонифицированному и уже (что очень удобно, что особенно грело) униженному, растоптанному врагу.

В новой версии никакой ясности с гибелью родителей не было, лицо врага было по-прежнему размытым и торжествующим. Лицо же человека, с которым я прожила несколько месяцев почти семейной жизни, вполне смирившись и с его внешностью, и с размерами, и с угрюмо-молчаливым характером, сделалось зловещим и почти что ненавистным.

Очень удобно было не поверить Евгению Кондратьевичу. Тем более что для того чтобы проверить справедливость его слов, нужно было обратиться к тому же Николаю Николаевичу, который, естественно, начал бы всё отрицать. Получалось — слово Евгения Кондратьевича против слова Николая Николаевича…

И если бы я по каким-нибудь трудноуловимым признакам всё-таки поняла, что прав первый, то расставание со вторым было бы сильно затруднено. Во-первых, вместо слабого и уже поверженного врага я получала бы более сильного, действующего и прекрасно оснащённого. Ведь, расставаясь со мной, Евгений Кондратьевич погрозил мне своим тонким белым пальчиком и проскрипел:

— Вы не особенно резвитесь, барышня. С оглядочкой живите. Ведь вы виноваты во всём, в чём я вас обвинял. Только доказать мне этого не дали. Если б он мне не помешал, то не сидеть бы нам на этой скамейке… Вы бы сидели в местах не столь отдалённых, а я бы в кабинете немного поболее того, в котором вы у меня были… Да, дело Николаич закрыл. Но ведь не уничтожил! У нас там такого не водится… Я ведь это к тому говорю, что теперь вы у него всю жизнь на крючке будете… И если что не так, то серенькая папочка опять вынырнет, как будто и не пряталась…

Но и оставить совершенно без внимания информацию Евгения Кондратьевича я не могла.

И с Татьяной посоветоваться было нельзя. Тогда нужно было рассказывать ей всё с самого начала… С Наркома… А это было совершенно невозможно. Единственное, о чём я не утаила из этой истории, это о том, что Николай Николаевич мне уже поднадоел, а как отвязаться от него, я не знаю. И о его размерах, чем, разумеется, завела её невероятно. Глаза у неё загорелись, как автомобильные стоп-огни.

Десять раз пожалев, что проболталась, я, естественно, поспешила её успокоить и рассказала о том, как он всю жизнь мучился:

— Там в деревне тоже одна бабёнка полюбопытствовала… Хорошо, что на её вопли люди вовремя сбежались, а то, может, так и умерла бы… А между прочим, покрепче тебя была…

— В общем, когда утомишься окончательно, дай знать… — попросила она.

— Ох и глупая ты, Танька… — сказала я. — Ты лучше скажи, как мне всё это потихонечку прекратить?

— А он тебя сильно любит?

— Ухаживал красиво… А теперь даже не знаю…

— Замуж зовёт?

— Вроде да и вроде нет… Конечно, я его устраиваю во всех отношениях… Ничего от него не требую. Но у него же дочка только что аттестат зрелости получила… Не приведёт же он ей маму, которая всего на четыре года старше дочки… Значит, будет ждать до её замужества.

— А ты, стало быть, и будешь куковать всё это время? А если она никогда замуж не выйдет? Она хоть ничего?

— Так себе… Хотя по фотографии судить трудно.

— А что, уже совсем невмоготу?

— В общем, да. Уже не в радость… — вздохнула я.

— Тогда отдай его мне, — с алчным блеском в глазах сказала Татьяна.

— Я тебя серьёзно спрашиваю! — отмахнулась я.

— И я серьёзно. Пока не найдёшь себе замену, ты от него не отвертишься…

— Как я могу найти? Я что — объявление в газету дам: мол, девочки, кто интересуется тридцатисантиметровым, прошу заглянуть на чашечку кофе?.. И вообще, кто может добровольно заинтересоваться таким?

— Ой, Маня, не лицемерь. Чего же ты в первый день не убежала от него? Сказала бы, что не можешь, и дело с концом. Что, он бы тебя не понял? Ухаживал так красиво, значит, не насильник.

— Да нет, поначалу интересно было…

Татьяна покачала головой и пропела:

На окне стоят цветочки,

Голубой да аленький…

Никогда не променяю

Х… большой на маленький.

Этой частушке она научилась у Тамарки-штукатурщицы, когда навещала меня в больнице. Тамарка её постоянно распевала к месту и не к месту.

Так мы с Татьяной в тот день ничего и не решили…

2

Потом начался Московский фестиваль молодёжи и студентов, и весь наш институт полным составом бросили на переводческую работу.

Мне, к сожалению, достались не французы, а франкоязычные канадцы.

Теперь я подозреваю, что и тут не обошлось без Николая Николаевича. Наверное, он решил подстраховаться и лишить меня возможных контактов с Ивом Монтаном…

Я до сих пор не могу точно сказать, знал он о наших отношениях с Монтаном или нет. Я до сих пор не понимаю, с какого момента после смерти Наркома он вспомнил обо мне и начал следить. А может, это произошло после смерти его жены? Я пыталась в завуалированной форме порасспрашивать его, но это было бесполезно. Он всегда рассказывал только то, что хотел. И ни одним словом больше. Буквально. Школа у него была крепкая.

Встречались мы по-прежнему у меня. В своей новой трёхкомнатной квартире он затеял какой-то невероятный ремонт. Паркет перестилал, вставлял новые рамы. Квартира была старинная и коммунальная, долгое время в ней жили три семьи. Потом все семьи переселили в Новые Черёмушки, а квартиру сперва приспособили под общежитие МВД, потом отдали Николаю Николаевичу.

Правда, встречались мы довольно редко, потому что в связи с подготовкой к фестивалю у него было очень много работы. Но я по-прежнему не позволяла себе и посмотреть в сторону. Отчасти из страха перед его профессиональным всеведением, но больше оттого, что, как идиотка, хранила ему верность, будто он был моим мужем.

Все мы, русские девушки, выросли на примере Татьяны Лариной, которая однажды заявила: «Я вас люблю (к чему лукавить?), но я другому отдана; я буду век ему верна…»

Мы не знаем, сдержала ли она своё слово, но похоже, что сдержала, потому что Пушкин именно на этом месте обрывает свой роман, делая её слова особенно заметными, услышанными… И мы их слышим и следуем им по мере сил и возможностей, забывая, что написал их человек, которого любили столько замужних дам… Впрочем, наверное, поэтому он и придумал свою Татьяну, воплотив в ней свой несбыточный идеал.

А посмотреть в то время мне было на кого. Когда Татьяна увидела моих канадцев, она даже присела от изумления. Трое из них были баскетболисты, двое хоккеисты, а шестой, удивительной красоты негр, был чемпионом Канады по бегу на 100 метров. Сложен он был как забросивший свою лиру и занявшийся спортом Аполлон.

Канадские девчонки — трое студенток-пловчих — были хорошенькие, очень ухоженные, с великолепными, крепкими, как дольки молодого чеснока, зубами, прекрасной кожей и роскошными волосами. От них просто веяло свежестью и здоровьем, но наши девчата могли составить им достойную конкуренцию.

И одеты канадки были безусловно лучше наших, и держались они просто, но с огромной уверенностью в себе, чего нам всем зачастую не хватает, однако проигрывали рядом с нашими. Не было в их глазах того огня надежды на счастье, веры в светлое будущее и готовности без остатка сжечь себя в любовном пламени, который так притягивает всех мужчин мира. Канадки уже жили в своём светлом будущем и своё счастье планировали в рабочем порядке.

Так вот, когда очередной Евгений Кондратьевич — только на этот раз его звали Володя и он был помоложе и понахальнее — представил меня моей франкоязычной группе из многочисленной канадской делегации и сказал, что я буду их переводчицей, то негр выронил из рук огромную спортивную сумку, а остальные ребята начали тихонько подсвистывать, чем немало меня смутили. Я же тогда ещё не знала, что это у них по американской моде признак крайнего восторга.

Их разместили на одном этаже гостиницы «Центральная». Они разошлись по своим номерам, а я их дожидалась в маленьком холле напротив дежурной по этажу. Она смотрела на меня с осуждением, свойственным всем гостиничным дежурным. Я усилием воли заставила себя не обращать на неё внимания.

Через полчаса делегация собралась в холле. Все ребята и девушки вышли с влажными волосами, девушки нимало не стеснялись своих мокрых, повисших плетьми волос, — даже наоборот, веселились над своим забавным видом. Я невольно подумала, что ни за что не показалась бы на людях в таком виде. И даже позавидовала их уверенности в себе и внутренней свободе.

Я прочитала моим подопечным программу их пребывания в Москве (кстати, сохранила её на память как исторический документ). Не откажу себе в удовольствии выборочно процитировать её. Думаю, это будет интересно всем.

27 Июля.

16 ч. 00 мин. Прилёт в Москву.

18 ч. 00 мин. Размещение в гостинице «Центральная» (схема размещения прилагалась).

19 ч. 00 мин. Ознакомление с программой фестиваля.

19 ч. 30 мин. Ужин в ресторане гостиницы «Центральная».

20 ч. 30 мин. Ознакомительная прогулка по Москве. Желательный маршрут: улица Горького, Тверской бульвар, Суворовский бульвар, Арбатская площадь, — посещение электрического фонтана (был там такой во время фестиваля, струился и переливался потоками из электрических лампочек не хуже, а даже лучше настоящего), Дом дружбы с народами зарубежных стран (он был дивно иллюминирован и выглядел волшебным замком из сказок Шарля Перро), Манежная площадь (я помню, она была запружена тысячами москвичей, среди которых по одежде и по особому ошалело радостному виду можно было различить островки иностранных делегаций. В разных её концах играли сразу несколько оркестров, а эстрада, выстроенная около здания Манежа, была в тот вечер пуста) и, наконец, Красная площадь.


28 Июля.

9 ч. 30 мин. — 10 ч. 30 мин. Завтрак.

10 ч. мин. Личное время.

11 ч. 00 мин. Выезд от гостиницы на торжественное открытие фестиваля. Автобус «МО 13–32» (с нами ехала делегация из Коста-Рики. Всю дорогу мы пели «Катюшу» и «Подмосковные вечера». Мы по-французски, а костариканцы по-испански. Других общих песен у нас не нашлось. Получалось на удивление музыкально).

12 ч. 00 мин. Центральный стадион им. В. И. Ленина. Торжественное открытие фестиваля.

Приветственную речь произносил Ворошилов. Голос старческий, дрожащий. Мне показалось, что он болен. Никогда не забуду тучу голубей, внезапно взмывших в небо, треск их крыльев, похожий на аплодисменты. На стоящие аплодисменты, вспыхнувшие тут же, показались тише… Я, проведшая все детство около голубятни, и то была поражена. А мои канадцы, наверное, не только никогда не видели приличной голубиной стаи, но даже и не подозревали о том, что такое возможно. Они колоти ли в ладони и свистели как оглашенные. На лицах у ребят было самое неподдельное мальчишеское счастье. А девушки выглядели слегка напуганными.

Я из своего укрытия у выхода на поле не выпускала их из вида, пока они проходили в одной из колонн, вышедших в тот день на поле Лужников. Всего колонн было 131. По числу стран-участниц. Я смотрела на них, пока они стояли среди футбольного поля и слушали приветственные речи. И невольно думала, что мне достались самые красивые парни на фестивале.

Негр, его звали Дидье, тоже отыскал меня глазами и то и дело на меня поглядывал. Странное ощущение — переглядываться на стадионе среди стотысячной клокочущей толпы…

17 ч. 00 мин. Московский Государственный Университет на Ленинских Горах. Встреча со студентами. Праздничный ужин. Студенческий бал. Выступление студенческой художественной самодеятельности.