19

От этого последнего удара в 1980 году Родион так и не оправился. Он уже практически не разговаривал, не мыл посуду и не подметал, так как правая рука у него работала теперь значительно хуже, а левая по-прежнему не двигалась совсем. Он теперь с большим трудом доходил до туалета…

Но больше всего я огорчалась тому, что насовсем погасла его тихая улыбка, с которой он меня встречал всякий раз, когда я входила к нему по утрам. Это была последняя ниточка, связывающая меня с прежним Родей…

Он тихо умер 21 июня 1985 года. Я зашла к нему, проводив последнюю заказчицу, в шесть часов вечера. Он лежал на спине с открытыми светлыми глазами, глядящими куда-то вверх, сквозь потолок… По выражению его глаз я и поняла, что что-то не так. Оно было осмысленным, освобожденным, удовлетворенным. Я положила руку ему на лоб. Он был уже почти холодный. Я закрыла ему глаза. Плакать мне не хотелось…

Левушка, учившийся в Ленинграде в военно-морском училище, приехал на похороны в морской форме.

После смерти Роди у меня были мужчины, но никого из них сладким ежиком я не называла.

Расчет окончен, как любил говорить Родион, завершив какое-нибудь дело…

Часть седьмая

1

Итак, до последнего претендента на авторство известного письма я дошла с нулевым, можно сказать, результатом. По прежнему было неясно, кто прислал мне письмо, кольцо и розы.

Если б не стоимость кольца, я вполне могла бы подумать, что содержимое письма — дружеский розыгрыш, но сумма, в которую оценил кольцо мой знакомый ювелир, исключала шутку… И потому можете себе представить, как мне хотелось найти человека, который мне его подарил…

Мне были не нужны его деньги, дома, машины, яхты. Меня интересовал он сам.

Честно говоря, когда я получила это письмо, сердце мое забилось… Кого не взволнуют такие слова: «Вся моя жизнь была для тебя, во имя твое!» Кому не хочется счастья? И с возрастом желание это меньше не становится. Только лопаются одна за другой надежды…

И потом, все было так таинственно, хоть он явно на это не рассчитывал. Но так получилось…

Вспоминая всех по порядку, я, чтобы не путаться, составила список всех «подозреваемых» и, безуспешно дойдя до его конца, пошла по второму кругу. На этот раз я стала анализировать. Прежде всего я исключила тех, кто физически не мог написать этого письма, кого уже не было на этом свете…

Таких набралось двенадцать душ, включая последнего мужа. Цифра ужасная, даже если учитывать, что я далеко не девочка, а эти мужчины были почти все намного старше меня. Но все равно — пережить двенадцать любовников совсем не весело…

Вот эти двенадцать:

Федя Макаров, лихой разведчик, прошедший войну без единой царапины и не прижившийся на гражданке.

Нарком, которого его бывшие соратники сделали козлом отпущения, свалив на него все свои грехи.

Певец, ставший, сам того не подозревая, орудием в руках провидения и роковым образом повлиявший на мою судьбу.

Сценарист, добившийся своего. Ведь страна стала такой, какой он хотел ее видеть. Только вряд ли бы у него сейчас иссякли темы для песен…

Автандил, погибший от рук человека, которого он считал своим братом. Я уже давно его простила…

Ив Монтан…

Гений, работу которого я наконец оформила. В рамке из итальянского багета она смотрится великолепно. «Академик». Да будь он и жив, едва ли осмелился бы вновь возникнуть в моей жизни…

Эдик. Он открыл мою «королевскую» серию, а сам умер некоронованным королем.

Король. Всегда живший по-королевски, хоть шахматная корона принадлежала ему всего лишь год.

Костя… Наша единственная любовная встреча не помешала нам оставаться друзьями до самой его смерти.

Родион. Расчет окончен…

2

Потом я стала исключать из списка претендентов, в чьей непричастности к письму была уверена. Таких набралось тоже двенадцать. Вот эти люди и причины, по которым я их вычеркнула из списка:

Илья добровольно отказался от меня еще сорок пять лет тому назад и ни разу о том не пожалел.

Сидор. Он не мог посвятить мне всю жизнь, потому что посвятил ее Бэле.

Француз, мой первый муженек, недавно подловил меня на Тверском бульваре и занял немножко денег на игру.

Славка лично мне поклялся, что не писал этого письма. Хотя с деньгами, дачами и яхтами у него все в порядке, не говоря уже о машинах. До меня дошли слухи, что он собирается оборудовать при своей клинике вертолетную площадку для доставки больных… Дай Бог ему удачи!

Ника. Писал-то все-таки мужчина…

Николаю Николаевичу, кроме Тамары, никто не нужен.

Лекочка. Для него это письмо было бы противоестественным в прямом смысле этого слова. Но разве он виноват, что родился с другим естеством?

Принц. Вот, казалось бы, самая подходящая кандидатура. У него есть и яхты, и машины, и дома, и деньги. И расстались мы в конечном счете по его вине, но он не посвятил, как сказано в письме, свою жизнь мне, он ее провел в очереди на престол, где стоит и до сих пор, оправдывая это национальными интереса ми. Может быть, он и счастлив, хотя я лично не представляю, как можно быть счастливым, находясь в постоянном ожидании… У кого-то из древних авторов я прочитала, что надежды и ожидания превращают мудрецов в идиотов.

Юрик. Славное воспоминание… Но он просто не смог бы написать, что вся его жизнь «во имя твое», потому что он посвятил ее литературе. Только ей он был по-настоящему предан… И нельзя сказать, что эта любовь была без взаимности… Но богатеют, как правило, не от любви, а от браков по расчету…

Геночка, комсомольский босс и борец, не выигравший ни одной схватки… Его я вообще не брала в расчет, а вспомнила, как уже было сказано, только для того, чтобы не сбиться со счета. Хотя вполне могу допустить, что он мог сколотить приличное состояние, даже ни разу не победив в честном бою.

Цыган. Где вы видели у цыгана яхты и дворцы, даже у самого сладкоголосого? Кроме того, я о нем знаю, что с возрастом он стал большим семьянином. И это, на мой взгляд, совершенно правильно.

Космонавт. Расчет окончен.

Был в моей жизни человек, которого я не отнесла бы ни к первой, ни ко второй, ни к третьей категории, о которой пойдет речь ниже. Это маниакальный ревнивец Виктор. Он бесследно исчез из моей жизни. Но чтобы исключить малейшую вероятность его нового появления, я осторожно через общих знакомых узнала, что с ним. Оказалось, что он давно лежит в больнице. Я не стала выяснять, в какой именно, но мне думается, что это психушка.

3

В третью, самую малочисленную категорию вошли люди, в чьей непричастности к письму я не была стопроцентно уверена. Таких набралось всего трое. И во главе этого списка стоял мой самый первый возлюбленный…

Леха. Где он, что он? Я давно ничего о нем не слышала.

Мама его умерла. Дом снесли. От него остался только след на соседнем доме, к которому он был пристроен. В последнее время в средствах массовой информации было очень много довольно романтической информации о различных бандитах, шикующих на Канарских островах, о ворах в законе, скупающих виллы по Лазурному берегу в окрестностях Ниццы. И я было подумала…

Да и несколько брутальный и вместе с тем экзальтированный тон письма был в его стиле… И то, что он давно за мной наблюдает и многое обо мне знает, вроде сходилось…

Конечно, его предложения были для меня совершенно не приемлемы. Мне только не хватало связаться со всякой уголовщиной и стать крестной мамой. Но бабье любопытство жгло меня, и я все-таки предприняла попытку отыскать его.

В старой записной книжке я нашла телефон его дружка Толяна, который в прежние времена служил для нас связным. По этому номеру его, как и следовало ожидать, не оказалось. Бывшую коммунальную квартиру вот уже полгода занимал какой-то не очень воспитанный молодой человек. В ответ на все мои вопросы он послал меня в риэлторскую контору, которая занималась расселением квартиры. Сам он в эти подробности не вдавался. Когда я попыталась все-таки выяснить, был ли среди бывших жильцов некий Анатолий, он меня проникновенно попросил:

— Мамаша, не загружай…

И я пошла в риэлторскую контору. Там поначалу ко мне отнеслись с подозрением, но все-таки мне удалось их убедить, что я не из бригады рэкетиров, и они, поковырявшись в своем компьютере, нашли мне адрес Гришина Анатолия Валерьевича, 1934 года рождения. Он теперь проживал в Митино и телефона не имел.

Мне пришлось садиться в машину — теперь у меня был небольшой уютный «форд-эскорт» цвета «мокрый асфальт», сменивший целый выводок «жигулей», пришедших в свое время на смену «Волге», и поехать в Митино.

Дом его я отыскала без труда. Дверь мне открыл совершенно лысый, какой-то весь потертый мужичонка в майке и в мятых шароварах «адидас». Плечи и руки его были богато орнаментированы татуировкой.

С трудом узнав в нем прежнего Толяна, я подумала, что последние тридцать пять лет уголовной деятельности ему явно не пошли на пользу…

А вот он узнал меня сразу и засуетился, забормотал что то непонятное:

— Маша… Мария, простите, не знаю, как вас по батюшке, кем буду, хотел занести. Вот, думал, только добью до корки… Только собрался, и тут меня замели… Пока срок мотал, мамаша откинулась, а сестры-шалавы все вещички порастащили на портвешок… Ну все, думаю, — с концами. А тут в ларьке увидел и взял. Хотел сразу позвонить, телефон забыл. Весь срок помнил, а тут забыл… Я сейчас, а вы присядьте пока…

Он указал мне на продавленный детский раздвижной диванчик. Я решила не вдаваться в смысл его бормотания и с величайшей предосторожностью присела.

Толян, отставив свой тощий зад, с головой нырнул в нижнее отделение не старинного, а просто старого буфета, долго там звенел пустой посудой, а когда вынырнул, в руках его были два ядовито-зеленых тома с золотым тиснением. Это был «Граф Монте-Кристо». Я вспомнила, как сама для конспирации давала ему эту книгу, и поняла, что он решил, будто я пришла за ней.

— Вот, — сказал он, протягивая мне оба тома. — Эти даже красивше, с золотом…

— А вы их прочли? — улыбнулась я.

— Не-а, — сказал он. — Те прочел, а эти не хотел пачкать…

— Ну так прочтите…

— В смысле?

— В смысле оставьте себе… Вам же нравится.

— Очень.

— А об Алексее вам ничего не известно?

— А что? — насторожился он. — Уже был суд?

— Какой суд?

— А-а… — сказал он. — Так вы не курсе… Я думал, вы что-то новенькое знаете.

— Я вообще ничего о нем не знаю, а в последний раз видела в 1960 году.

— Так он там, за бугром, вот уж скоро год как чалится в предварилке… Камера с телевизором, душ, футбол, хавка с воли, газ, чифирь, шалавы, все что хочешь, — демократия! Чего так не сидеть? Я бы и не выходил!

— А в чем его обвиняют?

— Они бы на него все висяки сбросили, да доказать ничего не могут. Зацепились за ксиву, вроде незаконно он к ним свалил… По этому делу срок до года, а он уже отсидел, вот они и роют землю, чтоб еще чего наскрести. С понтом, им вроде все известно, а на него никто не показывает даже из тех, кого он прижучил, потому что по справедливости…

— А где же он сидит? — спросила я. Он назвал мне страну.

— С ним можно как-нибудь связаться?

— А как же! — воскликнул Толян. — Черкни пару слов, а я передам…

— А может, ему что-то нужно? Деньги, продукты, вещи?

— Не-а, — помотал головой Толян. — Ему ничего не надо. Он в полном порядке! — в голосе Толяна прозвучала гордость за кореша. — Он же в законе! — пояснил Толян, прочитав сомнение в моих глазах. — В его руках общак…

Леха явно отпадал. Я написала ему коротенькую записочку. Подбодрила, пожелала удачи… Хотя чего его подбодрять, если он в полном порядке?

4

Вторым в этом списке был скульптор. У него были обещанные в письме дома, машины и деньги. Насчет яхты я точно не знала. К тому же он мог, при определенной точке зрения, считать себя виноватым в том, что наша случайная близость не получила продолжения…

При очень больших допусках можно было предположить, что его чувство развивалось по следующему сценарию: в то время, когда мы с ним встретились во второй раз, ему было не до меня. Потом, когда жизнь его немножко успокоилась, он вспомнил обо мне, но я была уже замужем. Потом он уехал. Потом вернулся, потом случайно узнал, что я свободна, долго сомневался и вот наконец решился… Местом нашей первой встречи была его мастерская, которую он вполне мог выкупить и привести в соответствие со своим теперешним положением мировой знаменитости…