Мэри прикусила губу.

— Страшно подумать, сколько времени потрачено впустую! А ведь это время можно было бы употребить на помощь бедным… Да, как там Джонни Кобб? — с тревогой спросила она вдруг.

Пенелопа молчала, потупившись. Мэри побледнела.

— Боже мой, неужели наш ангелочек…

Ее подруга замотала головой.

— Нет, нет, он жив… пока. Но доктор Стек говорит, что надежды мало. Ведь бедный мальчик живет в полуразвалившейся лачуге, где сквозит изо всех щелей, спит на полу, а с тех пор, как отец его погиб в шахте, Джонни и его братьям и сестрам редко удается поесть досыта. Доктор говорит, в таких условиях чахотка убьет его за несколько недель.

Мэри Фенвик вскочила с места. Синие глаза ее заблистали решимостью.

— Нет, я не могу уехать! Вызов брошен, Пенни! Первый мой план провалился — не беда, придумаю что-нибудь другое!.. Но каков Уэстермир! Кто бы мог подумать, что на мой выпад он ответит собственным дьявольским ударом?

Поколебавшись, она все же выпалила:

— Представь себе, этот негодяй заявил папе, что намерен на мне жениться!

Пенелопа так и застыла с открытым ртом.

— Да, да, — продолжала Мэри, — об этом я тебе еще не рассказывала. И только послушай, в каких изящных выражениях этот благородный джентльмен изложил свое предложение будущему тестю!

«Ваша дочь, будь она трижды проклята, — так он начал, — опозорила меня на весь Лондон, погубила мою репутацию в клубе, сделала посмешищем при дворе. Будет только справедливо, если она разделит этот позор со мной. Все равно рано или поздно придется жениться, а чем отродье нищего попа хуже актрис, певиц и трактирных служанок, на которых женятся мои друзья?»

— Господи, — прошептала потрясенная Пенелопа, — что же все это значит?

— Папа был оскорблен до глубины души, — сурово говорила Мэри, — не столько даже за меня, сколько за свой священный сан. «Отродье нищего попа» — ничего себе! Папа сказал, что нисколько не удивится, если я отвечу отказом на предложение, сделанное в столь грубом и вызывающем тоне.

Она смолкла и подлила Пенелопе чаю.

— Да и с какой стати мне выходить за Уэстермира? Что в нем привлекательного? Огромный, как медведь, физиономия свирепая, характер бешеный… Разве к такому человеку можно испытывать возвышенные и нежные чувства, о которых мы с тобой столько читали? И вообще, я принципиально против брака! По-моему, это предрассудок, и больше ничего.

— Так он хочет на тебе жениться? — взвизгнула Пенелопа. — Мэри, о, Мэри, ты же станешь богатой! Подумай только, сколько денег ты сможешь употребить на добрые дела!

— Не искушай меня, Пенни, — нахмурившись, ответила Мэри. — Такие же вот безумные надежды и привели нас в Лондон. Чем это кончилось, ты видишь. Может быть, хватит с нас глупостей?

— Нет, послушай меня! — сверкая глазами, продолжала Пенни. — У знатных принято после свадьбы выделять жене крупную сумму денег, иногда — целое состояние. Я уверена, Уэстермир, не моргнув глазом, выдаст тебе несколько тысяч фунтов!

Мэри хотела огрызнуться, но Пенелопа все трещала, не слушая ее:

— А если это чудовище откажется тебя обеспечить, ты… м-м… как бы это… ну, в общем, обворожишь его и влюбишь в себя так, что он будет счастлив исполнить любое твое желание! У тебя получится, Мэри! Ты же самая красивая из нас троих! Вот увидишь, у тебя все получится!

Размахивая руками, Пенелопа пролила чай себе на платье, но была так увлечена своей идеей, что этого не заметила.

— Если же и это не поможет, — с жаром продолжала она, — ты превратишь его в раба страсти, а затем откажешься выполнять супружеские обязанности до тех пор, пока он не выдаст тебе крупную сумму!

Теперь пришел черед изумляться Мэри Фенвик.

— Пенни, ты серьезно? По-твоему, Уэстермир способен превратиться в «раба страсти»? Да легче поставить на колени самого дьявола! Говорю тебе, у этого человека нет ни души, ни сердца!

— Зато все остальное у него есть, — многозначительно ответила Пенелопа. — Не бойся, Мэри, ты с ним справишься! Ты же всегда мечтала пожертвовать собой за правое дело! Конечно, выглядит это не слишком красиво — а разве красиво было залезать к Уэстермиру в карету и его шантажировать? Но ведь ради благой цели же! Только представь: ты построишь новую больницу для доктора Стека, новую школу для папы, приют для престарелых…

Она всплеснула руками.

— Ах, почему я так мало знаю об отношениях между мужчиной и женщиной?! Как ужасно, когда тебе всего восемнадцать, и нет никого, кто мог бы поговорить с тобой на такую важную тему! Но… знаешь, Мэри, мне кажется, это не так уж страшно. Я имею в виду… м-м… физическую сторону. Просто позволь ему делать все, что он захочет, а сама в это время думай о чем-нибудь другом.

На лице Мэри отразилось отвращение.

— «Не так уж страшно»? Да этот скот наверняка не имеет никакого представления об истинной цели и смысле супружества. Понятие «союза сердец», о котором мы столько читали у Мэри Уоллстонкрафт, едва ли ему доступно. Не сомневаюсь, в отношениях с женщиной его интересует только низменная сторона. Ты вообще его видела? В карете он был в бриджах, туго обтягивающих бедра, и я ясно разглядела огромный отвратительный…

Тут Мэри густо покраснела и запнулась.

— В общем, ты понимаешь, о чем я. Такой же огромный и отвратительный, как и он сам! Фу! — Она скорчила гримасу. — Гора мускулов — только и всего! Если я откажу ему в исполнении супружеских обязанностей, можешь не сомневаться — бухаться на колени он не станет, а просто найдет себе какую-нибудь певичку!

Подняв взгляд, Мэри заметила, что подруга воспринимает ее пламенные речи как-то странно. Округлив глаза и приоткрыв рот, Пенни смотрела куда-то поверх головы Мэри; чашка в руке у нее накренилась, и чай капал на платье.

Схватив льняную салфетку, Мэри принялась вытирать пролитый чай.

— Да помоги же мне, Пенни! — говорила она, тщетно стараясь вручить подруге вторую салфетку. — И держи чашку как следует! Смотри, у тебя льется!

Но Пенни не отрывала глаз от дверей, где ясно обрисовывался высокий черный мужской силуэт.

— Г-герцог! — прошептала она еле слышно. Бедняжка Пенни была напугана почти до обморока.

Один бог знает, как долго герцог простоял в дверях, но, несомненно, он слышал и нелестные высказывания Мэри о своей персоне, и дерзкие предложения Пенелопы.

— Не говоря уж о том, — продолжала Мэри, — что я попросту не знаю, как взяться за такое дело! Я хочу сказать — как обворожить мужчину.

На мгновение она задумалась.

— Конечно, надо сбросить с себя одежду, пройтись по спальне обнаженной, потом лечь в какую-нибудь соблазнительную позу (знать бы только, какие позы у мужчин считаются соблазнительными!). Но, мне кажется, этого будет маловато. Чтобы человек вроде герцога Уэстермира согласился выложить свои денежки на школу и больницу, требуется нечто большее.

Зловещая темная фигура двинулась к ним. Толстый ковер заглушал ее шаги.

— М-может быть, — пролепетала Пенелопа, не отрывая глаз от герцога, — может быть, любящая и добродетельная женщина вроде тебя поможет ему осознать свои ошибки, и он займется благотворительностью добровольно, по зову сердца?

— Это было бы лучше всего, — со вздохом заметила Мэри. — Только откуда возьмется любовь? Вспомни, что пишет об этом Мэри Уоллстонкрафт: «Истинная любовь свободна, и там, где царят дружба и взаимное уважение, едва ли необходимы цепи брака».

Она отложила салфетку и потянулась за бутербродом.

— Такая любовь возможна только с идеальным мужчиной, — продолжала она мечтательно. — А где же его найдешь?

Мэри и не подозревала, что Доминик, герцог Уэстермир, в этот миг стоит у нее за спиной.

— О чем разговор? — рявкнул он ей в самое ухо. — Шантаж, мошенничество и свободная любовь?

Обе женщины с визгом вскочили с мест. Чашки полетели на пол — хорошо еще, что они были серебряные и не могли разбиться. Мэри уронила бутерброд; Пенни неизвестно зачем схватила свой черно-желтый плед и прикрылась им, словно щитом.

На лице герцога отразилось отчаяние.

— Опять! — простонал он. — Опять эта мерзкая пестрая тряпка!!

Вырвав плед из рук бедной девушки, герцог швырнул его в камин и принялся ожесточенно мешать угли кочергой.

— Будь я трижды проклят! — взревел он, вздымая кочергу к небесам. — Нигде нет спасения от просвещенных женщин! Господи, будет ли этому конец?!

Для Пенелопы это оказалось последней каплей. Бедняжка тихо ахнула и мешком повалилась на ковер.

3.

Не успел Доминик выехать из Бристоля, как его любимый жеребец по кличке Ватерлоо, полученный в подарок от герцога Веллингтона в память о знаменитой битве, потерял подкову.

Это досадное происшествие случилось в Суиндоне; дождь лил вовсю, а до Лондона оставалось добрых сорок миль. Доминик проклинал себя за то, что отправился в путешествие верхом, не взяв карету, но от проклятий и запоздалых сожалений было мало толку.

Коня пришлось оставить в придорожной гостинице, а вместо него нанять какую-то полудохлую клячу, что, конечно, не улучшило герцогского настроения. О том, что может сделать с жеребцом полупьяный деревенский кузнец, Доминик предпочитал не думать вовсе.

Измученный, промокший насквозь, простуженный и злой на весь белый свет, герцог добрался наконец до своего лондонского особняка, влетел внутрь и, даже не сбросив плащ на руки верному дворецкому, устремился в библиотеку. Там, надеялся он, ждет его горящий камин и рюмочка бренди.

Однако у дверей герцог Уэстермир остановился как вкопанный: из библиотеки слышались приглушенные женские голоса. Похоже, его любимое место занято незваными гостями.

Заглянув в приоткрытую дверь, герцог увидел, как блестит серебряный чайник: очевидно, мисс Фенвик поставила на стол любимый сервиз его матери.

Прислушавшись к разговору женщин, Доминик различил слова, от которых у него потемнело в глазах, а по голове словно кувалдой ударили. Он не верил собственным ушам. Неужели эта наглая девица и вправду собирается его… тьфу ты черт… «обворожить»?!

Но нет, герцог не ошибся: трепетные юные девы с удивительным хладнокровием (тем более удивительным, что они сидели у него в доме, грелись у его очага и пили его чай) обсуждали, как превратить Доминика Уэстермира в «раба страсти» — иными словами, в жалкого слюнявого идиота, недостойного называться настоящим мужчиной.

А затем выманить у него «крупную сумму» на какую-то дурацкую благотворительность!

Черт побери, это уже слишком! Пока он, проклиная все на свете, скакал под дождем по раскисшей дороге, эти две хорошенькие мошенницы, греясь у огонька и лакомясь горячим чаем, решали, как бы половчее сделать из него дурака!

Были в их речах и другие интересные моменты, но Доминик решил, что услышал достаточно.

Он отворил дверь и начал бесшумно красться по персидскому ковру, желая застать негодяек врасплох.

Приглядевшись к блондинке, герцог мог бы ее узнать, но сейчас все его внимание было поглощено другой красоткой, статной и синеглазой. Дочкой священника, будь она трижды проклята.

Когда она наклонилась, чтобы вытереть с колен подруги пролитый чай, герцог рявкнул у нее над ухом:

— О чем разговор? Шантаж, мошенничество и свободная любовь?

Эффект был великолепен! Доминик едва не расхохотался во все горло, когда девицы вскочили с мест, визжа, словно вдруг увидали целую стаю мышей.

К несчастью, именно в этот миг усталый и раздраженный взгляд Доминика упал на полосатый плед, который прижимала к себе перепуганная блондинка, — тот самый омерзительный черно-желтый плед, с которым у герцога прочно связались воспоминания о лондонском рынке, нападении амазонки, изгнании из клуба и прочих неприятностях.

С самого детства двенадцатый герцог Уэстермир обладал развитым эстетическим чувством. Он не терпел никакого уродства и безобразия: грубые очертания или кричащее сочетание цветов оскорбляли его до глубины души. В детстве случалось, что безвкусная шляпка или старомодное платье какой-нибудь дамы вызывали у него настоящие приступы ярости.

Став взрослее, герцог, разумеется, научился владеть собой. Однако бывали случаи, когда самообладание ему отказывало. Например, сегодня.

Вырвав у барышни из рук злосчастный плед, герцог швырнул его в камин и, схватив кочергу, принялся с остервенением ворошить остывающие угли.

Слишком поздно он сообразил, что лучше было бы бросить плед на пол и как следует потоптать ногами — а сжечь всегда успеется…

Огонь взметнулся яркими алыми языками, раздался треск… Через несколько минут все было кончено: черно-желтый плед навсегда покинул сей мир.

Обернувшись, герцог обнаружил, что белокурая шотландочка лежит на ковре в глубоком обмороке, а синеглазая красотка стоит между ней и герцогом, раскинув руки, словно собирается закрывать подругу своим телом.

— Не смейте к ней прикасаться! — взвизгнула она.