— Возможно, но, побывав в сражении, могу вас уверить, что иной смельчак, действовавший вопреки разуму, успевал куда более расчетливых генералов.

— Ведь вы, пожалуй, — неожиданно заметила Софья, — были среди подобных смельчаков?

Ей пришло вдруг в голову, что Александр Андреевич, о котором она почти ничего не знала, если воевал, то участвовал в самой гуще событий. Что-то в его лице, в его речах совершенно уверило Соню в этой догадке.

Тургенев, видимо, смутился, но все же ответил:

— Не мне судить о моем тогдашнем поведении. Но нынче я скажу вам так (касаясь, разумеется, нашего предмета) безрассудство безрассудству рознь. И хотя ложное чувство от истинного порою сложно отличить, все же стоит иной раз рисковать ради того блаженство, которое может подарить истинное чувство.

— А вы? Вы испытали подобное хоть раз? — взволнованно спросила Софья.

— Пожалуй… — Он задумался. — Пожалуй, да…

Тургенев посмотрел на Софью. Отчего он так ответил? Он никогда не был влюблен до безрассудства, стало быть, он солгал… А может быть… Может быть, он… уже влюблен?

— Девице рисковать опасно. Впрочем, даме тоже. Общество не прощает промахов на столь деликатной почве, — раздался звонкий голос Фабианы. — Я слышала конец вашей беседы! Рискованная, весьма рискованная тема. Советую вам, Александр Андреевич, в свете никогда не говорить в таком тоне о подобных материях. Вас почтут за соблазнителя!

— Смею вас уверить, дорогая госпожа графиня, что только здешний воздух и прекрасные произведения искусства толкнули меня на подобную беседу, притом безо всякой цели. В свете я порядочный молчун, — усмехнулся Тургенев.

— Однако вы так пылко рассуждали… — протянула Фабиана. — Неужто это была просто игра ума?

— Не совсем. Я высказал свое истинное мнение, но требовать особого к нему внимания или чтобы его восприняли всерьез, я нисколько не желаю.

— А я все же восприму его серьезно, — вдруг сказала Софья. — Вы позволите?

Удивленный и, сам не зная отчего, обрадованный, Тургенев ответил:

— Вы окажете мне честь подобным вниманием, Софья Николаевна.

Фабиана, отвернувшись, усмехнулась, но ничего не сказала.


Гуляя по Неаполю и окрест, Тургенев мог вполне оценить знаменитый вид на город с дороги Позилиппио, когда Неаполь открывается весь, раскинувшись полукругом вдоль берега моря. Легкие паруса мелькали перед ним над водой, в дымке прятался Везувий, а одинаковые квадратные дома, с одинаковыми черными окнами, перемежались зеленью деревьев. Вдали белел античный храм, и яркое солнце с беспощадной ясностью демонстрировало город любопытному путнику.

Но Тургенев редко теперь гулял в одиночестве. Дамы, которых он взялся сопровождать, претендовали на его свободное время, и он не противился этому. Все то время, что он путешествовал в одиночестве, ему как раз не хватало общества и именно такого легкого и простого, дружеского разговора. И синьора Фабиана, и Софья Николаевна воспринимали его присутствие с благодарностью, так, если бы он был их родственником или старым знакомцем. С упоением они обсуждали путевые впечатления, с жаром спорили о красотах природы и разнообразных достопримечательностях, с юмором отмечали местные нравы и, безусловно, наслаждались путешествием.

В Неаполе дамы обзавелись новыми знакомствами, стали выезжать по приглашениям, в театр, на прогулки. Александр часто сопровождал их, особенно на прогулках. Конечно, у графини теперь появилась масса поклонников, и все наперебой старались составить ей компанию, но Фабиана предпочитала общество Тургенева. Притом она не имела относительно него никаких планов и не питала никаких надежд. Однако она видела, какой интерес их знакомый питает к Софье, да и девушке, казалось, Тургенев нравился. Между ними было огромное препятствие, почти непреодолимое, но разве что-то может остановить приятное общение, восхищение талантами милого собеседника, его приятной внешностью, любезным обхождением?

Фабиана, правда, иногда терялась в догадках: отчего Тургенев остается столь долго в Неаполе? Почему не следует за своей женой? Но его частые отлучки и одинокие прогулки по городу наводили ее на мысль о том, что жена Тургенева должна быть где-то в городе, и он, зная это, ищет ее.

Ее любопытство также было задето обстоятельствами разлуки Тургенева с женой. Почему она уехала? Она сбежала, как предположила уже однажды Фабиана? Но отчего? Тургенев вовсе не производил впечатление деспота, жестокого человека или человека, страдающего какими-либо тайными пороками. Что-то тут было не так. Быть может, жена его сбежала с другим?

Фабиана, долго жившая при дворе, знала массу подобных историй и для нее не были тайной разного рода отношения между мужчиной и женщиной. Здесь она предполагала адюльтер со стороны госпожи Тургеневой и в таком случае сочувствовала Александру. Но с Софьей она ничего не обсуждала. Ее приятельница была особой романтической, как Фабиане казалось, и не понимающей многих светских интриг. Откуда Фабиане было знать, что подвигло Софью на отъезд из дома? Поэтому, оберегая незнание своей подруги, Фабиана молчала по поводу своих догадок. Соня же почти никогда ничего не предполагала относительно Тургенева и никогда не задавала никаких вопросов.

Самым любимым местом для прогулок у нее сделалась набережная Мерджелина. Пешком, а чаще в коляске, проезжали они по ней. На набережной, украшенной большим распятием, всегда толпился народ. Вокруг, близ домов и у самой воды, играли дети, болтали бедно одетые женщины в платках или тюрбанах. Здесь же были и полуодетые бродяги, лениво лежавшие прямо на земле под палящим солнцем, и местные мужчины в соломенных шляпах или по преимуществу в красных колпаках, в штанах, закатанных до колена, но при этом в жилетах, фраках, галстуках и совершенно босых на горячем песке. И многие праздно сидели или лежали на берегу или беседовали друг с другом. Все, казалось, были заняты, но никто ничего не делал. Да, на этакой-то жаре не то что делать что-либо, но порой и двигаться было совершенно невозможно! Рядом белели дома, поднимаясь по горе над морем, лодки вольно скользили по воде залива. А ночью на берегу люди жгли костры и собирались вокруг них…

Фабиана свела тесное знакомство со многими русскими, а также с семейством графов Чиано, испокон веку обитавших в Неаполе. Граф Мауриццио Чиано часто устраивал у себя праздники, приглашая всех на свою виллу Rosa, прекраснейший памятник старины, возведенный еще в XVI веке архитектором Скамоцци. Вилла недаром имела такое название: весь сад ее был заполнен розами разных размеров и цветов. Они цвели с весны до осени и наполняли атмосферу виллы непередаваемым ароматом. Словом, все было именно так, как однажды верно заметил поэт:

Свет лазурный, томный ропот

Чуть дробимыя волны,

Померанцев, миртов шепот

И любовный свет луны…

Упоенье ароматов

И цветов и свежих трав

И вдали напев Торквата

Гармонических октав…[13]

Граф Чиано с удовольствием оказывал внимание двум вновь прибывшим путешественницам и их спутнику и, как и прочих, часто приглашал на свои праздники. На одном из маскарадов, когда Фабиана кружилась по залу, компанию Софье составлял Тургенев. Здесь, за границей, в кругу иностранцев и даже в кругу соотечественников нравы делались как-то проще. И что, безусловно, осудили бы на петербургском балу, здесь воспринималось по-другому.

Софья под руку прогуливалась с Тургеневым по замечательному розарию. Оба были в масках и костюмах, как нынче и требовалось. Граф устроил танцы исторические, как он их называл, и все гости были одеты согласно моде чуть не трехсотлетней давности, как первые обитатели виллы Rosa.

Сначала Софья и Александр танцевали с разными партнерами, но затем Тургенев пригласил Софью, и два танца кряду протанцевал с нею. Прелестная простота итальянских нравов весьма способствовала свободной беседе и естественному, без ложного стыда и жеманства, поведению. Взаимное увлечение молодых людей тут меньше бросалось в глаза, чем это расценили бы на петербургском балу. Легкая и откровенная беседа, блеск глаз, тур вальса — и вот уже оба почти потеряли голову. Но все же это был маскарад, по законам которого ничто не осуждалось!

Тургенев хорошо танцевал, но вообще балы не жаловал, хотя и почитал своим долгом на них бывать. Теперь же, держа в своих объятиях Соню, он вдруг осознал, чего бы лишился, ежели бы случай не свел его именно с нею. Так весело, слившись со всеобщим праздником, ничем не отличаясь от приглашенных, ему давно уж не бывало так радостно. Они кружились по зале, наслаждаясь каждой музыкальной фразой, каждым моментом танца.

Софья быстро устала, в то время, как Фабиана кружилась, не зная устали, Соня уже сидела, наслаждаясь отдыхом. Тургенев отправился за водой для нее, а она предалась размышлениям.

Она совершенно определенно увлеклась. Да, именно увлеклась этим молодым человеком. Притом, что Александр был женат, что ехал вслед за своей женой и ни разу не дал ей понять, что увлечен ею. Да разве и мог он, порядочный человек, демонстрировать ей свои чувства, будучи связанным с другой женщиной? Снова ее чувства приняли неверное направление. Опять она завлечет себя в ловушку, к очередной неприятности! Но его невинное ухаживание, а Тургенев всегда был так деликатен и предупредителен, всегда доставляло удовольствие. О нет! Она вовсе не была влюблена, как никогда еще в жизни не бывала влюблена. Но простое его обхождение, лицо, несомненно, привлекательное, присутствие его именно в те моменты, когда требовалась его помощь при разрешении какого-либо дорожного недоразумения, все говорило только в его пользу! Павел даже в пору своего ухаживания и вполовину не был так хорош в отношении Юлии, как этот, совершенно посторонний человек, нынче в чужой стране бывал озабочен чужими ему интересами.

— «Е caddi, come corpo morte cade»![14] — раздался голос над ее плечом.

Софья вздрогнула от неожиданности и поймала на себе восхищенный взгляд графа Чиано. Она и не подозревала, как хороша нынче в маскарадном костюме. Как идет ей этот старинный убор. А главное, какое поэтическое выражение придают ее лицу размышления, в которые она погрузилась. Если Софья и не была еще влюблена, то только оттого, что просто не призналась себе в этом. Чувства же ее, пока не осознанные и оттого еще более прекрасные, придавали ее лицу совершенно особое выражение, которым нельзя было не плениться.

— Плененный вами, я теряю силы, — шепнул граф Софье.

— Оставьте, — твердо сказал она.

Но девушка смутилась, и довольно заметно. Подняв голову, Софья искала глазами Тургенева. Он был уже тут, рядом.

Присутствие графа Чиано, нашептывавшего какие-то любезности Софье, возмутило Тургенева. Более того, заметное смущение девушки и, по-видимому, ее недовольство не укрылись от Александра. Он решительно подал Соне руку, произнес лишь довольно любезно и весело:

— Простите, граф, но нынче я вам не уступлю.

Графу Чиано ничего не оставалось, как с улыбкой оставить свои притязания. Молодые люди покинули душную залу и вышли в сад, в котором мы их и застали.

Они шли молча, каждый размышляя о своем. Мысли Сони продолжались в прежнем направлении. Однако, как бы она ни рассуждала, как бы ни корила себя за неосторожность, но все же не отнимала руки своей у Александра и не бежала от него прочь, как должно было бы ей сделать.

А Тургенев уж был влюблен. Одна только мысль, — о том, что он не имеет права выразить своих чувств, — не давала ему покоя. Будь он свободен, он бы не промедлил ни секунды! Тотчас бы просил руки и любви у Софьи.

Он пытался осознать: как же это случилось, что он впал в эту недозволенную страсть? И понимал, что ничего тут не зависело от него. Он был влюблен с первого же взгляда. Быть может, если бы он тогда же уехал из Палермо один, если бы не предался милой привычке находиться рядом с Софьей, то… Но дело уже свершилось. Первый же взгляд на нее, там, во дворе монастыря, когда она была без сознания. Первое то чувство, когда он нес ее на руках, слабую и беспомощную, когда она так просто доверилась ему, — и он уже был влюблен.

— Вам холодно? — спросил он, заметив, что Софья дрожит.

— Нет, вовсе нет, — отвечала она.

Дрожала она вовсе не от холода, а от своих мыслей и от чувств. Странно, что перед нею оказался тот же человек, что и когда-то перед Лидией. Он ничуть не изменился. Он был все тот же скучный, как говаривала Лидия, и спокойный мужчина. В нем было все то, что жена его, по ее выражению, «ненавидела» и с трудом терпела, от чего она бежала. Но Софья видела все совсем иначе. Ей не было ни скучно, ни грустно рядом с ним. Но она ощущала уверенность. И знала, что может довериться этому человеку. Никогда не вышла бы она в сад с Павлом, никогда не подала бы так просто руки кому-нибудь другому. Александра она не опасалась вовсе. Что это, если не любовь? Разве не от любви рождается слепое доверие? Но, быть может, еще не только от любви, но и оттого, что человек, к которому испытываешь столь сильное чувство, этого доверия достоин? Да и любовь, как знать, не родилась ли она нынче в сердце от осознания того, какой человек на нее претендует?