– Ну и ну! – Руби вынула Анну из коляски. – Тише, кисонька, не плачь! Привыкай, теперь будешь видеть не только Яшму и маму. А ты, Элизабет, в присутствии Нелл думай, что говоришь: дети любят подслушивать, а наша детка не по годам умна. Позавтракаем? Сегодня у нас тосты с грибами и жареная дичь. И нечего воротить нос, Нелл! Смотри, когда-нибудь пожалеешь, что отказывалась от такой роскоши. Я хорошо помню времена, когда краюха черствого хлеба с жестким сыром были для меня вкуснее нектара и амброзии!


Упреки Александра в том, что Анна растет без материнской ласки, Элизабет приняла так близко к сердцу, что даже не желала расставаться с детьми, чтобы сопровождать мужа в Сидней. Александр был страстным поклонником музыки, театра и оперы, и поскольку не понимал, почему должен отказываться от своих увлечений, в Сидней начал ездить с Руби. 1878 год сменился 1879-м, поездки участились, а Александр как-то изрек:

– Теперь, когда сообщение между Новым Южным Уэльсом и Великобританией налажено, английские оперные и театральные труппы будут чаще гастролировать у нас. Корабли могут пополнять запасы угля в промежуточных портах, благодаря Суэцкому каналу плавание продолжается всего пять недель.

В компании Руби Александр посмотрел прекрасную постановку «Венецианского купца», все оперы, которые привозили в город, и блистательную оперетту «Крейсер «Пинафор»» сравнительно малоизвестных композиторов Гилберта и Салливана. Руби и Александр не упустили возможности побывать на Сиднейской международной выставке, разместившейся в великолепном, построенном по такому случаю дворце. В тот приезд отели города были переполнены, и Александру пришлось изменить своим привычным апартаментам. Тем более что останавливаться в его излюбленном отеле стало положительно невозможно: паровые трамваи, снующие по Элизабет-стрит, изрыгали удушливый черный дым и рассыпали снопы искр.

Бродя вместе с Руби по выставочным павильонам и искренне восхищаясь ими, Александр вдруг объявил:

– Скоро я еду в Англию.

Руби замерла:

– С какой стати?

– Хочешь, отвечу честно?

– Да, как всегда.

– Мне осточертел полный дом женщин. Близится новое десятилетие, через каких-нибудь двадцать лет наступит следующий век. Я хочу узнать, что происходит сейчас в Англии, Шотландии и Германии, где появились новые доменные печи, новые конструкции мостов и способы выработки электричества, которое скоро превратится из игрушки в могучую силу. Поговаривают даже, что создаются принципиально новые двигатели, – воодушевленно объяснял Александр. – Если бы не Анна, я взял бы Нелл и Элизабет с собой, поселил их в хорошем доме в лондонском Уэст-Энде, а сам поездил бы по стране. Но это невозможно, и, откровенно говоря, я даже рад. Мне давно пора отдохнуть от женщин, даже от тебя, Руби.

– Понимаю. – Она зашагала дальше. – А ты не мог бы навестить Ли?

– Визит в школу Ли значится первым пунктом моего плана. Если мой приезд совпадет с каникулами, я возьму его с собой. Такая поездка – бесценный опыт для будущего инженера.

– О, Александр, это замечательно! Спасибо тебе!

Он снова остановился и повернулся к ней.

– Я хотел задать тебе один вопрос. Раньше я не решался, чтобы не напоминать тебе о Ли, но он скоро вернется, а мы… уже не просто любовники, теперь я женат. Вот что я хотел узнать: как Ли удается выдавать себя за китайского князя, если он носит фамилию Коствен?

Она рассмеялась так громко и звонко, что проходящие мимо открыто уставились на них; само собой, Александр Кинросс под руку с изумительной красавицей привлекал всеобщее внимание, но обычно за ним следили украдкой, тем более что поговаривали, будто спутница вовсе не его жена.

– Александр, Ли скоро пятнадцать! Ты ждал целых шесть лет! По совету Суна я просто объяснила начальству школы, что Ли будет учиться инкогнито, спасаясь от врагов отца, которые не остановятся даже перед похищением мальчика. Это объяснение известно всей школе, а Ли искренне забавляется, слушая, как товарищи гадают, кто же он такой на самом деле. Будь в школе другие китайцы, ему пришлось бы тяжелее, но лишь в прошлом году учиться приехали двое сыновей богатых купцов из Вампоа, а Ли говорит, что им нет дела до Пекина.

– Ну-ну, – усмехнулся Александр.

– С этой поездкой ты пропустишь принятие важных законов, – продолжала она. – Я слышала, Паркс намерен урезать субсидии католическим школам, как и школам других конфессий. Но для других это не смертельно, их финансируют богатые снобы. А в католических школах учатся в основном дети из беднейших семей.

– Безмозглый протестант, – буркнул Александр.

– Еще на обсуждение вынесен новый закон о земле и еще один, ограничивающий въезд китайцев в страну. Да, и еще несколько законов о выборах. И зачем политикам вся эта возня с границами избирательных участков?

– Чтобы заполучить побольше голосов, Руби. Не задавай глупых вопросов.

– Сказать по правде, больше всего меня тревожит проект закона об ограничении торговли спиртным. Чертовы пуритане!

– Угомонись, Руби. – Александр взял ее под руку. – Кинросс под «сухой закон» не подпадает, торговля спиртным в городе и так ограничена, тем более что китайцы не пьют. Пуритане не наберут голосов – потому что китайцы не голосуют, а белые горожане слишком ценят свое право пить что и когда вздумается.

– С другой стороны, у меня отель, а не паб. А если понадобится – суну взятку полицейскому, как в Хилл-Энде.

– Уверяю тебя, это не понадобится. – Его голос изменился. – Не удивляйся, если я буду отсутствовать долго.

– А что для тебя «долго», Александр?

– Два, три, даже четыре года.

– Господи Иисусе! Да у меня к тому времени все зарастет, в четвертый раз стану девственницей!

– Я запомню, дорогая, и буду очень нежен.

– Значит, ты поможешь Ли поступить в Кембридж?

– Да. Компании «Апокалипсис» понадобятся ученые, а может, даже исследовательская лаборатория.

– Ли несказанно повезло. Хорошо бы он это понял, – произнесла Руби.

– Думаю, понимает, – улыбнулся Александр.


Для Элизабет известие об отъезде мужа, назначенном на конец 1879 года, стало неожиданностью, но не горем. Только Нелл была безутешна: с недавних пор отец начал брать ее в мастерские и в цеха, где обрабатывали добытую руду. На минувший Новый год, когда Нелл исполнилось три, она вместе с Александром даже спускалась в шахту. Но что ей делать, когда он уедет? Изо дня в день торчать дома?

Выслушав жалобы дочери, Александр принял решение нанять не гувернантку, а наставника-мужчину, который научит Нелл чтению и письму, азам латыни, греческого, французского и итальянского – девочке просто необходимо чем-нибудь занять беспокойный, пытливый ум. Наставнику, застенчивому молодому человеку по имени Уильям Стивенс, Александр отвел просторную комнату на третьем этаже Кинросс-Хауса. Сун прислал учиться трех смышленых мальчиков-китайцев, преподобный Питер Уилкинс – своего не по возрасту серьезного сына Донни, а Александр сумел найти трех белых девочек, которых родители согласились обучать в частной школе, но лишь до десятилетнего возраста. Из всех учеников Нелл была самая младшая: ей едва минуло четыре года, а остальным исполнилось уже пять.

Несколько дней Нелл закатывала скандалы с криками и слезами, но потом доказала, насколько похожа на отца: распрямила хрупкие плечики и смирилась со своей участью. Когда-нибудь она вырастет и будет повсюду ездить вместе с папой, а пока придется грызть гранит школьной науки.

Полдюжины экономок побывали в Кинросс-Хаусе и ушли ни с чем, и наконец явилась миссис Гертруда Сертис и вписалась в семью так же легко, как рука входит в перчатку, подобранную точно по размеру. Двое взрослых детей этой пятидесятилетней вдовы имели свои семьи, а она управляла заштатным пансионом в Блейни, где ее и разыскала Констанс Дьюи. Миссис Сертис была жизнерадостна, оптимистична, не шла на поводу у Нелл и повара Чжана, умело и доброжелательно отдавала распоряжения слугам-китайцам и даже сумела поладить с Джимом Саммерсом. Последнее обстоятельство приобрело особое значение, поскольку Александр объявил, что уезжает, а Саммерс впервые за все время службы отказался следовать за ним: Мэгги Саммерс страдала загадочной болезнью, о которой ее супруг предпочитал не распространяться.

Впрочем, с отъездом Александра исполнительная власть к Саммерсу не переходила. Сун сбросил вышитые шелковые одежды и лично занялся рудником и другими предприятиями «Апокалипсиса»: углем, железом и кирпичом в Литгоу, цементом в Райлстоуне, в окрестностях Литгоу, засеянными пшеницей обширными полями возле Веллингтона, оловянным рудником в Северном Квинсленде, заводом паровых двигателей в Сиднее и недавно найденным месторождением бокситов. Не говоря уже о прочих делах.

Словно отзываясь на беспокойство Александра, Элизабет решила за время его отъезда заново отделать и обставить Кинросс-Хаус, выбрав цвета, ткани и мебель по своему вкусу. Александр предоставил ей полную свободу действий при двух условиях: во-первых, если библиотека сохранится в прежнем виде, во-вторых, чтобы в доме было поменьше голубого цвета, нагоняющего тоску.

– Ты же знаешь, он любит красный, – напомнила Руби.

– А я – нет, – ответила Элизабет, твердо усвоившая, что красный – цвет блудниц. Она мечтательно протянула: – Одни комнаты будут абрикосовыми, другие – сиреневыми, третьи – в сливовой и нежно-желтой гамме, одна или две – цвета шартреза с примесью темно-синего и белого цветов.

– Современно, но мило, – оценила Руби.

Поскольку Руби и Констанс обожали делать покупки, все три женщины время от времени забирали Анну, Яшму, Шелковый Цветок и Бутон Персика и наведывались в Сидней: выбирали ткани, подолгу обсуждали достоинства обоев, и если не примеряли платья, туфельки и шляпки, то сводили с ума приказчиков в мебельных магазинах. Нелл охотно оставалась дома под присмотром Крылышка Бабочки, миссис Сертис и мистера Уильяма Стивенса.


Анну поочередно осмотрели все известные врачи страны, сведущие в лечении умственно отсталых детей, и единодушно вынесли один и тот же вердикт: рассчитывать на выздоровление не стоит. Детям, так и не научившимся говорить и ходить к двум годам, редко удается догнать сверстников.

Тем не менее состояние девочки улучшалось; в пятнадцать месяцев она уже держала головку и могла сосредотачивать взгляд на человеке, старающемся привлечь ее внимание. Осмысленные глаза оказались лучшим украшением Анны: огромные, широко распахнутые, как у матери, серовато-голубые, опушенные густыми длинными ресницами.

К двум годам Анна научилась сидеть без посторонней помощи на высоком стульчике и самостоятельно, хоть и не слишком умело орудовать ложкой: это зрелище приводило Яшму в восторг, а у Элизабет вызывало тошноту. К Яшме Анна была привязана всей душой, а Элизабет начала узнавать, как только пересела на стульчик. Ни ходить, ни говорить она не умела. Из всех домочадцев Анна выделяла Нелл, которую приветствовала тем же пронзительным визгом, которым выражала радость.

Яшма ухаживала за маленькой пациенткой нежно и терпеливо, под руководством Хун Чжи из китайской аптеки. Его восточная мудрость приносила Анне больше пользы, чем все настойки и примочки сиднейских врачей, ибо Хун Чжи верил в силу упражнений, терпения, диеты и последовательного обучения. Чтобы научить девочку держать голову, он сам приходил колоть ее тонкими гибкими иглами. В действенности этого метода Элизабет сомневалась, но не запрещала его, а когда Анна наконец стала поднимать головку и Хун Чжи попросил разрешения провести еще один курс лечения, чтобы поставить ее на ножки, Элизабет дала согласие. Как ни странно, лежать утыканной иголками Анне нравилось – может быть, потому, что она любила Хун Чжи.

А сколько радости было, когда Анна наконец-то привыкла сидеть на горшке! Правда, прошло полгода, прежде чем она научилась связывать этот процесс с опорожнением кишечника, но впоследствии обычно не забывала с трудом усвоенный урок. В конце 1879 года, после отъезда Александра, когда Анне было почти три года, она заговорила. Поначалу ее лексикон состоял всего из трех слов – «мама», «Яшма» и «Нелл», но употреблялись они всегда к месту. В три с половиной года к нему прибавились новые слова – «кукла» и «Долли», обозначавшие одно и то же: грязную, но обожаемую тряпичную игрушку, с которой Анна ложилась в постель и не расставалась днем ни во время сеансов иглоукалывания, ни на высоком стульчике. Куклу приходилось стирать не реже раза в неделю, но когда Элизабет попыталась заменить ее новой, Анна отчаянным криком переполошила весь дом и не успокоилась, пока не получила обратно любимицу.

– Прекрасно! – заключила Руби. – Анна отличает одну игрушку от другой.

– Миссис Сертис предлагает заказать портному-китайцу Вин Аху точную копию куклы Анны, вплоть до потрепанного платья, и украсить ее всеми теми же отметинами и пятнами. А когда старая кукла сама развалится, мы незаметно подменим ее новой.