Радуясь, что Макензи не мог видеть, как краска смущения заливает ее лицо, Джуд отодвинулась от него, но он немедленно снова потянулся к ней:

– Не уходите!

Дрожащий звук этого полного страха требования удержал ее, хотя скромность повелевала ей уйти. Очень бережно она взяла одну из его вытянутых рук и осторожно сжала.

– Я не оставлю вас, мистер Макензи, если вы пообещаете, что постараетесь заснуть.

Он продолжал метаться на смятых простынях, его взгляд безостановочно двигался по комнате, и от беспокойного состояния Макензи лихорадка быстро набирала силу. Мольба, написанная в его невидящих глазах, завязала в ее груди тугой узел сочувствия, и, твердо решив бороться и с лихорадкой, и с отчаянием, Джуд прижалась к нему, чтобы он мог чувствовать ее присутствие. Она потянулась, чтобы поправить повязки, и ее запястье снова оказалось крепко сжатым.

– Нет! Не делайте этого!

– У вас обожжены глаза, мистер Макензи, – с тихой укоризной сказала Джуд. – Их нужно предохранять от загрязнения, если вы хотите вернуть себе зрение.

– Вернуть… – Он хрипло с надеждой вздохнул. – Значит, я снова буду видеть?

– Это вполне возможно. Но вы должны позволить мне делать то, что я могу, чтобы вы успешно поправлялись.

– Он разжал пальцы, и его рука опустилась обратно на простыни, так что Джуд смогла продолжить забинтовывать его глаза. Она чувствовала, что Макензи напрягся, но он не сопротивлялся, и она была этому рада.

– Ну вот, а теперь вы дадите обещание, что будете отдыхать.

– Вы не уйдете?

– Я не уйду. Договорились?

– Договорились.

Устроившись рядом с ним, Джуд почувствовала, что он медленно расслабляется, и постепенно его рука, которую она держала в своей, обмякла и отяжелела. И тогда Джуд позволила себе вздохнуть. Она сказала ему, что у него есть шанс, что зрение вернется к нему. «Ведь такая возможность существует, – постаралась оправдаться она перед самой собой. – Это не просто обман для успокоения человека, напуганного угрозой остаться слепым». Это было бы правдой, если бы что-нибудь зависело от нее. А если не зависело?..

Джуд посмотрела на большое тело, не менее внушительное во сне, и вспомнила заявление Джо Варнесса: «Возможно, он не захочет выжить».

Проснувшись, Долтон был готов к боли, и в какой-то степени к темноте тоже. Но это не спасло его от потока беспомощности, накрывшего его с головой, и не помогло его мозгу проясниться и немного охладиться. Он не стал повторять ту глупость, которую совершил накануне ночью, и не пытался встать. Какой был в этом смысл, если все вокруг него было опасным черным пространством с невидимыми предметами и неопределенными расстояниями? Он рассудил, что ему лучше оставаться там, где он мог контролировать свое окружение.

Он слышал стук дождя по стеклам окна, расположенного за спинкой кровати, и протяжные завывания ветра, сдувавшего дождевые капли. Хотя гроза утратила свою ярость, ливень продолжал лить с прежним постоянством. Лихорадка высосала из Долтона почти всю влагу, и ему ужасно хотелось пить. Потом он на мгновение постарался напрячь все остальные чувства, и с каждым маленьким открытием чувствовал себя не таким оторванным от жизни. Он ощутил женский запах, запах теплой кожи, от которой исходил легкий цветочный аромат. «Сирень», – подумал Макензи. Он помнил эту женщину, но забыл ее имя; после того, как она сдержала свое обещание остаться, его это не интересовало. Теперь единственное, что он знал о ней в своем темном мире, был ее запах.

Широким дугообразным движением он с любопытством провел рукой по холодному постельному белью, где она должна была сидеть рядом с ним, но ее там не оказалось. Однако аромат был слишком силен, чтобы быть только воспоминанием. Она должна была быть где-то рядом. Решив непременно найти ее, Макензи расширял радиус своих поисков, пока кончики его пальцев не коснулись ткани.

Под его ладонью оказалось согнутое женское колено замечательной формы, которое требовало дальнейшего исследования. Не будучи начинающим студентом в изучении женской анатомии, он легким прикосновением не спеша скользнул вверх, чуть ли не позабыв о своих невзгодах, окунувшись в родную стихию. Под тонким покровом ткани, сдвинувшимся вверх над изгибом женского бедра, тело было крепким и упругим, но не пухлым. Заинтригованный, Макензи снова двинулся вверх, на этот раз вдоль внутренней стороны бедра. Джуд сидела в кресле у его кровати и крепко спала в весьма неприличной позе, широко раздвинув колени. Его рука двинулась дальше, и Джуд издала тихий горловой звук, мурлыкающий звук удовольствия, который издает кошка, когда ее ласково поглаживают, и ее ноги раздвинулись еще шире.

Долтон был уже на расстоянии всего нескольких дюймов от нежного тайника, когда почувствовал, что она просыпается. Полностью и окончательно проснувшись, Джуд выскользнула из-под его руки и вскочила с кресла, как будто он опрокинул ей на колени кипящий чайник. Но она не убежала. Он слышал, как она тяжело дышала, стоя там, у кровати, но не понимал, была ли она оскорблена или просто ошеломлена, потому что она ничего не говорила, а он не мог видеть выражения ее лица. «Возможно, она даже возбуждена», – подумал Долтон, зная, что женщин приводили в восторг его прикосновения. Но так как он не мог позволить себе злоупотреблять ее гостеприимством, он притворился смущенным.

– Простите, что напугал вас. Я не мог вспомнить ваше имя, а мне хотелось попросить у вас воды. – Его голос был хриплым и скрипучим, и это помогло убедить ее, что Макензи не опасен. Он чувствовал, что она колеблется, как будто еще не решила, что ей делать – закричать или дать ему пощечину. В конечном счете милосердие одержало победу над возмущением вольностями, которые позволил себе Долтон.

– Конечно. Позвольте, я помогу вам напиться.

Он прислушивался к ее движению по комнате, к шелесту ее ночной рубашки и почти ощущал, как учащенно бьется ее сердце. Макензи сам себе улыбнулся, почувствовав себя не таким уж беспомощным, если смог вызвать такое возбуждение в ком-то, по-видимому, очень восприимчивом.

Джуд просунула руку ему под голову, и Макензи позволил ей приподнять его. Изменение положению снова разбудило стучащую боль между висками, и у него с губ сорвался стон протеста, который он не сумел удержать. Джуд замерла, давая ему время приспособиться к новому положению и ожидая, чтобы он для начала облизнул губы, прежде чем она поднесет ему ко рту кружку. При соблазнительном запахе воды у Долтона затрепетали ноздри, как у лошади, которую в пустыне подвели к прохладному ручью. Кружка коснулась его зубов, и затем полился поток долгожданной влаги, которую он с жадностью глотал.

– Не так быстро и не так много, – последовало предупреждение, но Макензи предпочел не обращать на него внимания и осушил кружку, но, когда холодная жидкость хлынула в его абсолютно пустой желудок, у него начался приступ кашля. Пока приступ не кончился, Джуд уверенными и сильными, но в то же время нежными руками поддерживала его в сидячем положении, а когда его дыхание снова пришло в норму, осторожно опустила на слегка влажную подушку, намокшую от пота, вызванного лихорадкой и беспокойством. Устав даже от такого небольшого усилия, Макензи несколько секунд отдыхал, пока по звуку шагов по деревянному полу не понял, что она уходит от него.

– Простите… как вас зовут? – спросил он, заставив Джуд задержаться.

– Джуд Эймос.

– Я благодарю вас, Джуд Эймос, за то, что вот так приняли меня – меня, незнакомца… ну и все прочее.

– Любой человек, имеющий сострадание, сделал бы то же самое, мистер Макензи.

– Было ли это лишь в его воображении или действительно в ее словах существовала некоторая доля укоризны?

– Должно быть, вам известен другой тип людей, чем мне, мадам.

– Подозреваю, что так, мистер Макензи. – И опять промелькнул неуловимый налет осуждения, как будто она знала, кто он и чем занимается. – А теперь, как я сказала раньше, вы должны отдохнуть, если хотите поправиться.

– О, я хочу поправиться. Меня ждет работа. Что сказал доктор, я надолго вышел из строя?

– Доктор еще не смотрел вас. Джозеф, мой повар, перевязал вам раны. Я послала за медиком в Шайенн, но он может задержаться, если из-за этой погоды река начнет выходить из берегов. Знаете, когда идет такой сильный дождь, дороги на несколько дней становятся непроезжими.

– Снова в ее голосе было что-то необычное, какой-то не высказанный вслух намек, но на этот раз не порицание, а что-то более мягкое, что-то похожее на тоску, но он был слишком встревожен ее предыдущими словами, чтобы задуматься об этом.

– Ваш повар? Меня лечил ваш повар? Но вы сказали, что зрение вернется ко мне.

– Я сказала, что такая возможность существует, – поправила его Джуд, но это было совсем не то заверение, которое хотел услышать Макензи.

– Значит, ваш повар считает, что это возможно, – презрительно усмехнулся он. – Честное слово, я всей душой буду верить в это предсказание. – Его рука потянулась к толстой повязке, и слабое дрожание пальцев выдало его чувства.

– Это вера, которой вы должны держаться… – начала Джуд, но он грубо оборвал ее:

– Я надеюсь на веру так же, как всегда надеюсь на удачу. Удача человека зависит только от него самого, и нельзя надеяться ни на что и ни на кого, кроме самого себя.

– Жестокая философия, мистер Макензи, – после долгого молчания подытожила Джуд.

– Я живу в жестоком мире, мисс Эймос, и она хорошо служит мне. – А в каком мире жила она, этот ангел, который без всяких вопросов принял его? Из-за того, что он был слеп – и, возможно, навсегда – и не мог узнать ответа, его тон стал излишне грубым. – А теперь, если не возражаете, я хотел бы получить немного отдыха, о котором вы все время так настойчиво твердите. – И Макензи повернул голову в противоположную от Джуд сторону.

Джуд медлила, не желая оставлять его в таком расстроенном состоянии, она была уверена, что это не правда, а просто демонстративное заявление. В нем говорил страх, и у Макензи были все основания бояться. У него не было гарантии, что зрение вернется к нему, и Джуд ничего не могла сделать для того, чтобы успокоить его. Так как она больше ничем не могла ему помочь, она поступила так, как он просил, и тихо вышла, оставив его наедине с его грустными размышлениями.

Умывшись над раковиной у себя в спальне и сняв ночную рубашку, чтобы переодеться в удобное ситцевое платье, Джуд на мгновение задержала в руках нагретое кожей белье, и ее бросило в жар при воспоминании о том, как тепло мужской руки проникало сквозь него. У нее внутри все начало дрожать той же самой дрожью, которая охватила ее раньше… когда она поняла, что это мужское прикосновение… что это его рука касается ее ноги. Тогда у нее сначала закружилась голова, а потом ей показалось, что она дрожит с головы до ног. Пока Джуд дремала, он ощупывал ее, и, какими бы невинными мотивами он ни пытался объяснить свои действия, того, что случилось, нельзя изменить. Это было позорно, унизительно… и так возбуждало Джуд, что ей больно было дышать.

Размышляя, что она чувствовала бы, если бы сдала незнакомцу свою девственную территорию, Джуд одевалась в рассветном свете, проникавшем в ее комнату, и эмоции в ней сияли и расцветали, как новый день.

Сколько ни старалась Джуд начать этот день так же, как все остальные дни, и брат, и ее старый друг заметили изменения в ней, как только они все вместе сели завтракать.

– Ты хороша, как роса на цветке, Джуд, – неожиданно объявил Сэмми. – У тебя новое платье?

– Нет. – Джуд разгладила рукой материю. Она уже не помнила, когда покупала новое платье или что-нибудь еще из женской одежды.

– И твои волосы – ты по-другому причесала их.

– Все как всегда, Сэмми. – Она потрогала яркую ленту, которой стянула волосы на затылке. – Кушай оладьи и оставь свою лесть. Это не спасет тебя от необходимости пойти в это море грязи и заняться стадом.

– О, я нисколько против этого не возражаю, – набив пирожными рот, весело объявил Сэмми. – Мне нравится шлепать по грязи. Я просто отметил, как привлекательно ты выглядишь сегодня утром, вот и все.

«Привлекательно» – это слово Джуд никогда не связывала со своей внешностью. Но возможно, в новом платье, с волосами, обрамляющими лицо… Она не закончила свою мысль, поймав невозмутимый взгляд Джозефа, сидевшего за столом напротив нее. На короткое мгновение он дал ей возможность увидеть в своих непроницаемых глазах то, что он думает. Он думал, что этими изменениями она обязана их гостю, расположившемуся в задней комнате. И он не ошибался.

Джуд взяла кофе, чувствуя себя совершенно глупо оттого, что мечтала о мужчине, который был слеп, о мужчине, на которого она произвела столь малое впечатление, что он даже не мог вспомнить, что ехал с ней в дилижансе, не мог вспомнить ее имени, о мужчине, который без всякого намерения дотронулся до нее рукой и заставил ее дрожать, как романтичную дурочку, отчаянно ждущую похвалы. Он был ее пациентом, а не любовником, и единственное, что его интересовало, это выздоровление, чтобы можно было скорее уехать и продолжить опасное занятие, которое влекло подобных ему людей. Людей, живущих жестокостью, не привлекают одинокие некрасивые женщины, и, видя доброту их характера, эти люди не дают воли своим фантазиям, которые могут привести к таким вещам, как постоянство или женитьба. Мужчинам, подобным Долтону Макензи, лучше оставаться одиноким. И Джуд об этом позаботится.