Он улыбнулся.

— Я бы предпочла раскачиваться на облаках, — ответила Юнис, — и перепрыгивать с одного на другое. Это будет так здорово, ведь опасности-то нет никакой, мы же не сможем разбиться насмерть, верно? Мы уже будем бессмертными. Я выйду за вас, лорд Уиндроу. Думаю… нет, уверена — что я хочу этого больше всего на свете.

Она закусила верхнюю губу, из глаз ее брызнули слезы.

Он по очереди поднес ее руки к губам, не отрывая от нее взгляда.

— Скажи — Чарлз, — попросил он. — Я выйду за тебя, Чарлз.

— Я выйду за тебя, Чарлз, — негромко повторила она.

— Полагаю, мне придется отправиться в Кембридж, чтобы просить у грозного профессора позволения жениться на его дочери, так?

— Придется, — ответила Юнис. — Возможно, он слегка удивится, обнаружив, что я уже достаточно взрослая и могу думать о замужестве, а затем слегка обрадуется, поняв, что кто-то готов на мне жениться, не заставляя его утруждаться и искать мне мужа.

— Превосходно, — отозвался Чарлз. — А меня он одобрит?

— Да, — не колеблясь ответила Юнис. — Видишь ли, пусть он и рассеянный, но меня тоже любит.

Чарлз еще раз поцеловал ее правую руку и поверх ее плеча выглянул в окно.

— А, — заметил он, — вот и бесславный «Павлин», место грехопадения и страсти — во всяком случае, я на это надеюсь. Может, Хейворд во многих отношениях и олух, но вчера днем я был безмерно впечатлен тем, как он вошел в частную гостиную, не открывая и не закрывая дверь. Во всяком случае, я не видел, как она открывалась и закрывалась, а ты? Хотя как раз в это время что-то ужасно грохотало. Он просто вибрировал от страсти. И его кулак тоже. И могу побиться об заклад, что страсти кипели и после нашего ухода. И леди Анджелине Дадли он нравится, значит, не такой уж он и олух. Я к ней очень привязан.

— Я люблю их обоих, — сказала Юнис. — Очень сильно. И до сих пор думаю, что мы поступили очень-очень неправильно, оставив их там вчера одних.

Он наклонился вперед и коротко поцеловал ее в губы, как раз когда карета завернула в маленький гостиничный дворик.


Глава 22


По возвращении в Холлингс Анджелине казалось каким-то странным чудом то, что мир не изменился — изменился только ее собственный мир. Домашний прием шел своим чередом, словно не произошло ничего потрясающего. Когда примерно в полдень они приехали, гости кузины Розали как раз собирались на игру в крикет и капитаны с членами команд радостно закричали, приглашая к ним присоединиться.

Играли все джентльмены, кроме маркиза и виконта Овермайера, который проснулся утром с заложенной грудью. Ему стало легче после припарки, сделанной женой, и завтрака в собственной комнате, но он решил воздержаться от энергичной игры. Впрочем, сама виконтесса играла, а также ее сестра, миссис Линд, графиня Хейворд и мисс Марианна Брайден. Неиграющие тоже пришли, чтобы посмотреть.

И вместо того чтобы остаток дня парить в розовых облаках, как Анджелине мечталось, вместо того чтобы наслаждаться своим великим секретом, она вспомнила детство, утраченное после того, как братья покинули дом, и всем сердцем и душой отдалась крикету. Она оказалась в команде-противнице Эдварда и дико вопила, когда тот сделал долгий бросок, который мог бы привести к нескольким пробежкам, если бы Фердинанд не отбил его еще в воздухе. И с трудом удержалась от того, чтобы не показать пришедшему в восторг Эдварду язык, когда она метнулась в сторону, чтобы поймать брошенный преподобным Мартином мяч, эффектно его поймала, слишком рано обрадовалась и… уронила.

Миссис Линд была бесподобно хороша и как бьющий, и как отбивающий. Трешем и сэр Уэбстер тоже. А преподобный Мартин, как он позже признался, был боулером и в Итоне, и в Оксфорде в далекие годы юности, и определенно не утратил ни капли своего мастерства, несмотря на то что его суставы время от времени поскрипывали.

Команда Анджелины позорно проиграла, и эта трагедия вызвала у них море смеха и море сочувствия от зрителей. Маркиз даже с уверенностью заявил, что они бы с легкостью могли выиграть, если бы не проиграли, и, восхищенный собственным остроумием, зашелся свистящим кашлем.

Все дружно отправились обратно в дом, где их уже ждал чай. То есть все, кроме мисс Годдар и лорда Уиндроу, неторопливо зашагавших в сторону озера, и Трешема с Эдвардом, разговаривавших у крикетных калиток.

И едва Анджелина вместе с остальными дошла до дома, ее догнал Трешем, взял под локоток и повел в направлении сада.

— Я тебя предупреждаю, Анджелина, — сказал он, когда они отошли от всех достаточно далеко. — Похоже, Хейворд не смирился с твоим отказом. Он намерен снова просить твоей руки. Должно быть, именно поэтому он галопом поскакал вчера за тобой и вернулся с вами в карете Уиндроу — бедняга Уиндроу! Видимо, он пытался снискать твое расположение. Будь готова.

— О, — ответила Анджелина, — буду. Спасибо за предупреждение. Но ты уверен? Я-то думала, он помчался за нами ради мисс Годдар. Они очень привязаны друг к другу и дружат целую вечность.

— В таком случае он оказал бы миру огромную услугу, женившись на ней, — буркнул Трешем. — Возможно, так он и поступит, когда ты отвергнешь его во второй раз. Довольно странно, что Уиндроу крутится возле нее. Наверное, он тронулся умом, раз решил, что она может клюнуть на его заигрывания.

Вот Анджелина не была так уверена. Точнее, наоборот — она не сомневалась, что мисс Годдар ни под каким видом не будет флиртовать и кокетничать, подвергаясь опасности быть скомпрометированной. Но заигрывание ли на уме у лорда Уиндроу? Бедный Треш. Если один из его друзей внезапно падет жертвой любви, он почувствует себя слишком беззащитным. Хотя нет, это сомнительно. Анджелина даже представить себе не могла Трешема беззащитным или, пуще того, влюбленным. Когда он женится, что рано или поздно обязательно произойдет, это будет исключительно династический брак. Он выберет самую правильную леди, и родит с ней самое правильное количество детей, и будет и дальше жить своей жизнью, потому что его брак останется всего лишь прыщиком на ее поверхности.

Иногда Анджелине хотелось, чтобы она не так сильно любила своих братьев. Они не заслуживали ее любви. Да только никого бы не любили, если бы этого требовалось сначала заслужить. И ее в том числе.

— Я выслушаю его предложение, — вздохнула она.

Они снова занимались любовью вчера ночью — точнее, сегодня рано утром, когда за окнами едва рассвело и какая-то одинокая птичка изо всех сил старалась заполнить небо своей песней. Эдвард делал это медленно и осторожно, готовый в любой момент остановиться, если Анджелине станет больно. Но боли почти не было, и наслаждение перевесило саднящее чувство. А когда ему стало ясно, что она не хочет, чтобы он останавливался, страсть захлестнула их обоих, и они много позже вынырнули на поверхность, задыхающиеся, потные, со сплетенными руками на перекрученных простынях.

Анджелина не могла сказать, что это было лучше и восхитительнее, чем в первый раз, иначе ей пришлось бы говорить это всякий раз, когда они будут заниматься любовью, а это уже нелепо. В общем, было так же хорошо и так же восхитительно.

И если бы Трешем знал…

— Вот и молодец, — сказал он. — На удивление славный получился отдых, правда? Но я буду рад вернуться в Лондон. Тебя снова начнут осаждать поклонники и кавалеры. Ты просто обязана избавить меня от этого бедствия и в ближайшее время принять предложение одного из них, Анджелина. Если мне придется терпеть это весь следующий год, я впаду в смертельную хандру. Только не подумай, будто я хочу, чтобы ты согласилась на кого угодно.

— Может быть, я избавлю тебя от этого бедствия прямо сегодня, приняв предложение лорда Хейворда, — засмеявшись, сказала она.

— Да черт побери, Анджелина! — воскликнул Трешем. — Помилосердствуй! Только представить, каково это — иметь Хейворда зятем всю оставшуюся жизнь!

— Лучше представь, каково это — иметь его мужем всю оставшуюся жизнь, — сказала она.

И внезапно ощутила неожиданное, но очень узнаваемое ноющее чувство внизу живота.

Только представить Эдварда своим мужем!

Пока они шли по одной из засыпанных гравием дорожек обратно к дому, где их ждал чай, Трешем то и дело начинал фыркать. И конечно же, для него это был на удивление славный отдых. Он каждый день исчезал куда-то на час, а то и два, причем точно в то же время, когда исчезала кузина Белинда. Если между ними нет интрижки, Анджелина готова съесть одну из своих шляп вместе с отделкой и всем прочим.


Эдвард нашел Лоррейн с Феннером в оранжерее за полчаса до обеда. Как будто нарочно, там же оказались его мать с бабушкой, Альма, Огастин и Джулиана.

— Эдвард, — тут же спросила мать, — как поживает леди Уиндроу? Я всегда считала ее очаровательной, хотя мы с ней не очень близко знакомы, но после смерти Уиндроу она превратилась в затворницу. Мне кажется, они очень любили друг друга.

— Хорошо, мама, — ответил он, ненавидя себя за вранье. И прежде чем его вынудили наврать еще больше, повернулся к Лоррейн и Феннеру. — Я уже поговорил с леди Палмер, но обязательно должен поговорить и с вами. Весь этот домашний прием устроен для того, чтобы отпраздновать вашу помолвку, значит, и основное внимание должно быть направлено на вас. Мне бы хотелось похитить у вас немного этого внимания, если леди Анджелина Дадли скажет мне «да» в ответ на вопрос, который я надеюсь задать ей сегодня вечером, и если она не предпочтет немного отложить официальное объявление. Но оно будет отложено в любом случае, если вы против.

— Эдвард! — Лоррейн тепло улыбалась ему. — Ты собираешься снова сделать ей предложение? И на этот раз по правильной причине — я вижу это в твоих глазах. И она, конечно же, скажет «да». Да ни одна леди в здравом уме не откажется!

Вот вам трогательный пример братской любви, поданный всего лишь невесткой.

— Эдвард! — одновременно воскликнули остальные леди. Мать прижала стиснутые руки к груди.

Феннер встал и протянул ему руку.

— Удачи, Хейворд, — сказал он. — И я совершенно уверен, что выскажу и мнение Лоррейн — мы будем только счастливы, если этот прием в доме моей сестры станет еще более незабываемым, чем сейчас.

— Благодарю. — Эдвард наклонился и обнял бабушку, протянувшую к нему обе руки. — Но она еще не сказала «да».

Будет очень похоже на Анджелину найти какой-нибудь предлог для отказа только ради того, чтобы посмотреть, как сильно он может разгневаться. Боже праведный, а вдруг она уже беременна, мелькнула в мозгу паническая мысль.

После обеда, ко всеобщему удовольствию, снова устроили танцы в гостиной. Явились те же трое музыкантов, за которыми срочно позвали, и персидский ковер опять скатали и убрали, а французские окна распахнули настежь.

И снова, протанцевав несколько веселых контрдансов, после которых все тяжело дышали и смеялись, гости потребовали вальс. И Эдвард снова взял Анджелину за руку и провальсировал с ней на террасу, кружась и то входя, то выходя в полосу света, отбрасываемого свечами.

Почему-то его ноги становились не такими деревянными, ему приходилось меньше напрягаться, отсчитывая такт и следя, как бы не наступить на туфлю партнерши. Вальс и в самом деле оказался чудесным танцем. Эдвард улыбнулся Анджелине.

— Еще один секрет, — сказала она. — Ты танцуешь вальс лучше всех в целом мире. Просто божественно. И никто об этом не узнает, а я не расскажу.

И тоже улыбнулась, глядя ему в глаза. Эдвард продолжал кружить ее, и ему казалось, что он не может пропустить ни одного шага и не наступит ей на ногу, даже если очень постарается. Восхитительная жизнь.

Анджелина запрокинула голову назад и расхохоталась, и смех этот прозвучал так, словно Эдвард бросил молчаливый вызов судьбе, чего в своей предыдущей жизни он бы не сделал никогда. Он остановился в луче света, падавшем из комнаты, где на каминной полке стояли свечи.

— Пойдем, — позвал он. — Сегодня здесь светло, почти как днем. Посмотри, как светит луна над озером. Давай подойдем поближе и полюбуемся.

Анджелина взяла его под руку, и они пошли по широкой лужайке, где оказалось заметно темнее, чем он предполагал. Но залитая лунным светом вода сияла впереди, как маяк, а над головой не было туч, могущих в любой момент затмить луну, погрузив все в полную тьму.

И воздух был еще теплым.

Эдвард высвободил руку и, сжав ладонь Анджелины, переплел пальцы. А потом привлек ее к себе, так что она прижалась к нему плечом.

Вчерашняя ночь казалась сном. Но она была на самом деле.

Сон просто не может быть таким ярким. Эдвард все еще не мог поверить, что совершил нечто столь… дерзкое. И что до сих пор не сожалеет о сделанном и не испытывает ни малейшей вины.