Но это было только начало… Разминка. Тренировка. Пробная репетиция. Потому что дальше я пережил то, что навсегда перевернуло все мои представления о мире, в котором я жил. Момент, когда в сознании происходит тот самый щелчок, который в одно мгновение порождает в тебе другого человека.

Вы знаете, как рушатся иллюзии? Об этом знают даже дети. Вспомните, с каким вдохновением и предвкушением, закусив нижнюю губу, вы строили замок из песка на берегу моря, думая о том, как вас похвалят мама с папой, и наполнялись самой настоящей гордостью. И тут внезапно прожорливая пенистая волна в одно мгновение слизывала все шпили и ограждения, сравнивая их с поверхностью земли. Все…. нет замка, нет похвалы от мамы с папой, ничего нет, кроме разочарования, обиды и недоумения — но как же так? Ведь всего секунду назад все было по-другому?

Я не знаю, сколько времени провел в карцере, сколько часов или недель прошло с момента, как меня вывели с камеры. Я проваливался в сон, выныривал из него, не понимая, какой сегодня день и время суток — все по желанию кукловодов. Они выматывали меня физически и морально, лишая сил и ломая волю. Потому что я четко осознавал, что нахожусь в их власти, и с ужасом думал, какую пытку они решат испробовать следующей.

Долго ждать не пришлось… Любая пьеса должна дойти до своей кульминации — видимо, единственные законы, которые действовали в этих стенах — это законы жанра.

Я шел по узкому коридору, спотыкаясь, еле держась на ногах, и каждый раз, когда хотел опереться об стену, получал удар в спину.

— Шагай давай, сученок… Твои дружки заждались…

Открыв засов, он толкнул меня в камеру. Какая ирония — сейчас я был рад в ней оказаться, увидев Толяна и Скворца. Но, судя по их взглядам — тяжелым, свинцовым, исподлобья, — они готовы были разорвать меня на куски.

— Вот урод… живой. На месте Корта должен был быть ты, тварь… — каждое слово Толяна сочилось ненавистью и злобой… — потому что это мы тебе должны были расквасить мозги.

Он поднялся со скамейки и, сжав пальцы в кулаки, направился в мою сторону. Я приготовился к бойне, для начала намереваясь защищаться. Но всё произошло слишком быстро. Позади вдруг оказался один из оперов, он схватил меня за руки и, неожиданно сжав моими же пальцами втиснутый в мою ладонь пистолет, выстрелил в Толяна в упор. Тот упал на колени, прижимая руки к груди, бордовое пятно на его футболке разрасталось с каждой секундой, а кровь начала просачиваться сквозь пальцы. Он посмотрел мне в глаза — в них застыло недоумение и все та же ненависть. Я дернулся, но мою руку словно зажали в стальные тиски, и, направив дуло на Скворца, ублюдок за моей спиной выстрелил и в него. Несколько секунд, всего несколько секунд достаточно для того, чтобы отнять жизнь. И если тот, чье сердце остановилось, умер физически, то я, хоть и продолжал дышать, стал мертвым внутри.

— Что вы наделали, твари?! За что?! Что мы вам сделали?! — я орал так громко, что звучание моего голоса оглушал меня самого.

Они просто отшвырнули меня к стене и ушли. Я упал на пол, почувствовав на руках что-то липкое — кровь. Целая лужа, которая расползалась под еще теплыми телами. Я начал лихорадочно вытирать ладони о ткань своей футболки, словно пытаясь избавиться от вины, в которой я замарал свои руках, и которая, въедаясь в кожу, вызывала неподдельный страх. Чувствовал, как тело начинает бить озноб, а к горлу подкатывает ком, мне казалось, что я не могу дышать, что кто-то зажал рукой мне рот и нос, дожидаясь, когда прекратятся конвульсии, чтобы закончить начатое…

Я резко вскочил на ноги и подбежал к двери, начал молотить в нее кулаками и выть, как животное, которое попало в капкан. Я кричал о том, как ненавижу, грозился убить, обещал отомстить, продолжая ударять руками по железному засову, сбивая в кровь костяшки пальцев, пинал ногами стены, переходя на просьбы, умолял выпустить меня, и через несколько часов этой дикой истерики, окончательно выбившись из сил, сполз вниз на пол.

Я со всей силы вцепился себе в волосы, сжимая голову, мне хотелось, чтобы та боль, которая разрывала меня изнутри, пульсируя, ударяясь от одной стенки моей пустой оболочки к другой, прекратилась. Закрыл глаза, пытаясь нащупать внутри хоть одну мысль. Тщетно… В памяти всплывали только воспоминания, где все были… живы.

Вот мы садимся в машину, включаем музыку на полную громкость, открыв настежь окна, мчим с бешеной скоростью по дорогам города, не обращая внимания на причитающих пешеходов и сигналящих водителей. Эйфория, восторг и ощущение свободы, которая треплет наши волосы вихрями воздуха. Кажется, я даже смог сделать вдох, почувствовав, как легкие наполняются кислородом. Открыл глаза и получил со всей силы по затылку — именно так бьет наотмашь реальность. Реальность, в которой тела тех, с кем ты только недавно пел песни под гитару, коченеют и становятся синими. Я прикрыл рукой рот, еле сдерживая рвотный позыв, — в нос ударил резкий затхлый запах крови. Казалось, он наполнял все помещение, смешиваясь с кислой сыростью, испаряясь и обволакивая, как ядовитый газ, не давая возможности не только дышать, но и забыть.

Я опять закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание, придушив внутреннее ощущение паники. И опять вспышка… Мы в очередной потасовке, вокруг крики, ругань, угрозы, удары — «победитель получит все». Я чувствую резкую боль под ребром — один из отморозков пырнул меня ножом, хватило бы еще несколько ударов, чтобы я подох в этой подворотне от потери крови. И тогда меня спас именно Толян.

«Да… ОН ТЕБЯ СПАС. А что сделал ТЫ?» Очередное возвращение к реальности, которое цепкой рукой окунает под воду, наблюдая, как к поверхности поднимаются пузырьки — последние капли воздуха, покидающие мое тело.

Мне захотелось подойти к ним ближе. Страх отходил, уступая место желанию попрощаться. Я видел их скрюченные пальцы, окровавленную одежду, глаза, которые уже начали терять свой блеск, становясь тусклыми и белесыми, и чувствовал, как заныло сердце. Эта боль не была острой, наоборот — тупой, ноющей, сдавливающей, с ней можно двигаться, разговаривать, даже есть и пить, но она никогда не уходит.

Я подошел к телу Толяна и присел на корточки. Поднял руку, увидел, как она дрогнула, но, пересиливая самого себя, прикоснулся к лицу, чтоб закрыть ему веки. Кожу обдал холод. Глаз зацепился за очертания пятен, которыми уже начало покрываться тело, и чувствовал, что отголоски паники опять начинают набирать обороты. Еще сутки, и трупы начнут разлагаться. Неужели я подохну здесь как собака, задыхаясь от вони, наблюдая, как гниют те, кого я считал друзьями?

Какие слова можно сказать тому, кто тебя не слышит? Помолиться? Меня этому никогда не учили. Попросить прощение? Оно ему не нужно. Просто «прощай»… Просто обещаю… что не забуду.

Я отошел в дальний угол камеры, пытаясь хоть немного отстраниться от гнилостного запаха, которым пропиталась уже вся моя одежда. Стучать в дверь не было смысла. Я просто сидел на полу, глядя в одну точку на стене, и пытался заглушить в голове монотонный, жужжащий звук — вокруг тел уже начали роиться мухи. Не знаю, как назвать то, что я чувствовал? Смирение? Усталость? Равнодушие? Но внутри, в один момент, будто оборвалась какая-то невидимая струна. Раньше, затронув ее, можно было услышать самые разнообразные звуки, которые облачались в чувства — радость, восхищение, предвкушение, или наоборот — раздражение, ярость или ненависть. Сейчас там образовалась пустота. Если мне суждено здесь умереть, я сделаю это с достоинством, если каким — то чудом выберусь, этот жизненный урок, приправленный чужими проклятиями, кровью и запахом смерти, я запомню навсегда.

* * *

Я лежал на кровати в своей комнате и уже несколько часов не отводил взгляда от картины на стене. Словно сквозь туман вспоминал, как отец приехал за мной в то место, которое я всегда буду считать проклятым. У меня не было желания ни задавать вопросы, ни отвечать на них. Просто хотелось глотнуть свежего воздуха — настолько мало нам иногда нужно для того, чтобы жить дальше. Всю дорогу домой мы ехали молча, отец — за рулем, я расположился на заднем сиденье. Ни одного взгляда, даже через зеркало дальнего вида, ни одного слова — любое было бы лишним.

Лишь спустя время мы смогли поговорить. Я не хотел выяснять, каким образом он узнал, где я — подтверждение моих догадок разрушило бы и так едва тлеющие между нами чувства. Есть грань, которую переступать нельзя, даже если ее цена — самообман.

— Андрей, ты можешь меня ненавидеть, ты можешь от меня отказаться и навсегда уйти из этого дома. Но сейчас я хочу объяснить тебе одну вещь. Ты совершил ошибку. Изначально. Которая повлекла за собой все остальные, и ты сам видишь, чем все закончилось. Ты сунулся в мир, не зная его законов. Ты взял под свое крыло людей, не умея ими управлять. И именно поэтому все смерти — и твоих друзей, и старика из отеля — они на твоей совести. Их в твоей жизни будет еще немало — но ты научишься воспринимать их как необходимость, а эти четыре — они навсегда останутся твоим личным грузом. Со временем он станет легче, но ты не забудешь. Никогда…

Я слушал то, что он мне говорил и удивлялся. Искренне. Самому себе. Потому что мне не хотелось ничего отрицать, доказывать, перечить. Мне казалось, что именно сейчас, в этот момент, состоялся наш первый искренний разговор, и он был своевременным. Потому что я не понял бы отца даже несколько недель назад. Я посчитал бы все его слова высокомерной нотацией. А сейчас каждое из них играло для меня суровой, но справедливой правдой.

Да, я взялся за то, что мне не по зубам. При любом другом раскладе, не будь я сыном Савелия Воронова, моим уделом была бы роль пушечного мяса, шестерки на первой же разборке. Теперь я понял и цену нашему везению, и поведение ментов, и все это ужасающее в своей циничности «представление».

Вероятно, другой на моем месте возненавидел бы отца. Но я чувствовал совсем другое, потому что наконец-то начал понимать, чего он от меня ждет.

Глава 5

Артур затолкал Алену в машину, хлопнул дверцей и сорвался с места.

— Я не поеду домой, — упрямо повторяла Алена, как заезженная пластинка, а ему хотелось ее ударить, даже руки чесались, так хотелось.

— Поедешь, и теперь будешь сидеть в четырех стенах. Я что тебе сказал? Я сказал, чтобы ты не смела этого делать? Сказал или нет?

— Ну и что? Это мое тело и решать только мне, ясно?

Артур усмехнулся:

— Нет, решаю все я, Алена, а ты прислушиваешься к моим решениям. Этот ребенок родится, ясно?

Алена закрыла лицо руками:

— Зачем он тебе? Зачем тебе я? Ты ведь даже домой не приходишь, тебе на все наплевать, ты забил на меня, на нашу семью. Ты шляешься, где попало. Зачем тебе ребенок, Артур?

Чернышев бросил на нее злой взгляд:

— Затем, что моя жена не будет делать аборты и точка. Чего тебе не хватает, Алена? Денег куры не клюют, в доме прислуга, сиди себе и наслаждайся жизнью. Твой отец знает о том, что ты поехала в клинику?

— Нет!

— Я говорил тебе с Ингой не общаться? Говорил или нет?

— Она мне помогла, она такая милая, добрая, она меня понимает.

«Ха! Милая, добрая, сука она, эта Инга, и денег дала тебе, что бы мне насолить».

— Значит так, Алена. Будем считать, что я говорю тебе это впервые — с Ингой не общаться. Все! Сейчас я отвезу тебя домой, а потом ты примешь свои таблетки и ляжешь спать, поняла?

Алена вдруг вцепилась в его руку:

— Останься со мной, я прошу тебя, побудь со мной хотя бы сегодня, Артур. Пожалуйста.

Он накрыл ее руку своей:

— Хорошо. Я сегодня приеду домой и останусь с тобой, ладно? Только не делай глупостей и жди меня?

Алена сжала его пальцы, потом поднесла его руку к щеке.

— Артур, мне так тебя не хватает, я прошу тебя, давай начнем все сначала, дай мне шанс, дай мне хотя бы малюсенький шанс. Ты ведь не бросишь меня, когда я рожу. Поклянись, что не бросишь.

— Не брошу.

«Ребенка точно не брошу, сам знаю как это без отца, а вот ты… Как же я устал за эти дни…»

Ченышев стиснул зубы. С одной стороны ему даже стало жаль ее, по-человечески жаль, а с другой — Алена его раздражала. Бесила только одним своим видом. Вечная жертва. Вечно несчастная. Когда она улыбалась в последний раз? Впрочем, это он виноват, что она постоянно плачет, он виноват в том, что у нее вечная депрессия. Но разве не она этого хотела? Не она женила его на себе? Она сломала жизнь им обоим. В первую очередь себе. Артур — вольная птица, для него свобода превыше всего, и когда Рахманенко пригрозил посадить его в тюрьму, Артур сломался. Только не колония, только не снова туда, за решетку. Ведь он уже там побывал.

* * *

— Бей его, бей, суку, по почкам, бей!