30

А Земля все проворачивалась навстречу весне. И хотя пронеслась еще совсем недавно одна из последних метелей, все равно неуклонно нарастали под крышами хоботообразные сосульки, на дорогах появлялись островки сухого асфальта и ветки росших вокруг кладбищенской церкви кленов покрывались нежной седой дымкой.

17 марта, на девятый день после смерти Оли и Толика, в мастерской возле старой церкви, как всегда, работал Гриша. Раскрашивал золотом буквы по гранитной плите. Вошел Азарцев. Бросил у двери свою рабочую сумку с инструментами. Подошел сзади к Грише, посмотрел. Гриша обернулся:

– Вы с работы?

– Да. – Ботинки у Азарцева были промокшие насквозь, а брюки – до колен. Гриша заметил это, но ничего не сказал. Азарцев отошел, прилип спиной к печке, постоял немного. Потом так и спустился прилипшей спиной до пола, разулся и стал шевелить пальцами в мокрых носках. Гриша окончил раскрашивать слово – отошел, полюбовался. Снова подошел, докрасил лавровую веточку и приступил к цифрам. Дата после черточки стояла – восьмое марта.

– Портрета Толика не нашли? – спросил Азарцев.

– Нет.

– А родителям сказали?

– Тоже нет. Мы же не знаем, где они живут. И телефона нет.

– А где эти?

Гриша понял, что спрашивает Азарцев о Николае и Славике.

– Уехали.

– По делам, – уточнил Азарцев.

Гриша поднял голову, посмотрел на него внимательно взглядом долгим, серьезным, как у животного.

– А вы сегодня злой.

– Я – злой? – Азарцев встал и поискал глазами, что бы разрушить. Ничего не попалось. Тогда он взял небольшой кусок гранита из-под Гришиных ног – протопал за ним прямо в носках и с силой запустил в стену. – Я – злой, – повторил он. – Я очень злой сегодня.

– Вы откуда пришли?

Азарцев немытым пальцем потрогал себе нижнюю губу. Из поперечной трещины сочилась кровь. Он посмотрел на палец и провел по трещине языком.

– Вы, наверное, к дочери на могилу ходили. Сегодня девять дней, как и Толе. Совпадение, наверное.

Азарцев сел к огню, отворив в полную ширину дверку. Хотел что-то сказать, но не сказал. Сглотнул, помотал головой.

– Я вам чаю сделаю. – Гриша похлопотал, подал Азарцеву металлическую кружку, вернулся на место и стал раскрашивать дальше. Азарцев поднес кружку к губам и сделал глоток.

«Мерзость. Какая мерзость, – подумал он. – Когда у меня отобрали клинику, я не мог есть несколько месяцев. Не мог проглотить пищу. Теперь у меня погибла дочь, а я могу и есть и пить. Мерзость», – повторил он. Он отставил кружку и снова встал за спиной у Гриши. Восьмерка в дате смерти Толика была элегантно скособочена и раскрашена с нажимом.

– Хорошо? – спросил Гриша.

– Угу. – Азарцев посмотрел на свои ноги и натянул ботинки.

– Посушите еще.

– Плевать. – Он завязал крученые шнурки. – Ты что-нибудь знаешь о Толике?

– Биографию? – посмотрел на него Гриша. – Нет. Он не рассказывал.

– Ну, хоть что-нибудь? Откуда он взялся?

Гриша подумал.

– Он не жил с родителями. Как-то случайно я слышал, что он звонил матери. Поздравлял ее с днем рождения и говорил, что все у него хорошо. Еще я слышал, что к нам он пришел из монастыря, а до этого был в армии, служил в медчасти медбратом, – Гриша подумал. – Я еще видел, как он чуть не убил какого-то мужика из крутой тачки за то, что тот хотел проехать вперед Николая. Он даже побелел весь и трясся. Дядя Коля еле-еле его успокоил. Толя орал: «Думаете, если есть деньги, вы все можете?» И еще что-то про своего отца. Обзывал его гнидой и вором. Больше ничего не знаю. – Он опять отошел от гранитной плиты, полюбовался на свою работу. – Жалко, что фотографии нет.

Азарцев подумал: «Уроды. Угробили парня. И Гришку загубят». Дарственные бумаги на его клинику так и лежали свернутые в трубку у него во внутреннем кармане куртки. Он помнил о них, но не хотел на них даже смотреть. Как только вспоминал, сразу всплывало в памяти лицо Толика. И еще сразу – Оли. И уж что он не испытывал точно – так это благодарность за возвращение клиники.

Приехали Николай и Слава.

– Ты в больнице был? – спросил Николай, не здороваясь с ним. – Трупики гелем накачивал? – Азарцев понял – что-то случилось. Никогда еще Николай не отзывался в таком тоне о его работе, сам же которую ему и нашел.

– Накачивал. Деньги принес. – Он достал и протянул Николаю его сегодняшний заработок.

– Оставь себе. Мы прекращаем деятельность. Надо уходить. Скоро сюда менты явятся.

Слава подошел к памятнику, который Гриша аккуратно протирал тряпочкой. Черный гранит тускло блестел в свете малосильной электрической лампочки, а отблеск огня из печи придавал ему зловещий оттенок.

– Памятник готов, – сказал Слава и обернулся к Николаю.

– Пошли, – скомандовал тот. Слава вышел, и вскоре Азарцев услышал шум его экскаватора-погрузчика. Вот мотор затих, и Слава опять вошел внутрь.

– Беремся, – скомандовал Николай. Они все вместе взяли памятник на специальные лямки, Азарцев вспомнил, как в его детстве грузчики на таких же лямках поднимали в отцовскую квартиру рояль, и понесли. На улице памятник погрузили на погрузчик. Слава повез его к темной аллее. Место для памятника было уже приготовлено. На длинной стороне площади, обсаженной елями, уже была вырыта яма, и в ней залита четырехугольная платформа фундамента. Николай, Азарцев и Слава выгрузили гранит, Гриша быстро развел раствор. Памятник, точно такой же, как шесть остальных, быстро установили, укрепили раствором. В заключение Гриша облицевал невысокое основание черными плитками – высотой всего в один ряд.

– А где сама могила? – спросил Азарцев.

– В лесу над рекой. – Слава из оранжевого ведра смыл с памятника все следы. – Красивое место. Светлое.

– А Магомета?

– Просто в лесу. Он света не заслужил.

– Вечный огонь зажигать сейчас не будем. Некогда, – сказал Николай, когда все было сделано. – Забирайте свои вещи. То, на чем могут быть отпечатки пальцев, необходимо уничтожить. – Они быстро пошли назад. Азарцев шел последним. Чтобы прикурить, он отвернулся от ветра и оказался лицом к площади. Прикурив, хотел уже выбросить спичку, но вспомнил наказ Николая и подержал ее в пальцах, закрывая ладонью – крошечным факелом в честь Толика. Когда огонь обжег его пальцы, он отвернулся от площади и быстрым шагом догнал остальных.

Кабину оранжевого экскаватора Слава залил бензином, вывел на площадь перед церковью и поджег. Азарцев уже собрал свою сумку (он, собственно, ее и не распаковывал) и молча стоял, безмолвно наблюдая, как загорается этот маленький механический труженик. Николай в мастерской уже тоже стоял наготове с двумя канистрами. Гриша метался из угла в угол, отыскивая инструменты, книги, на ходу подбирая небольшие куски камней.

– Камни тебе зачем? – спросил его Азарцев, оторвавшись от зрелища горящего экскаватора.

– Красивые камни. На память.

– Оставь здесь все. И поторопись.

– Да я уже все… – Гриша смотрел, как Николай обливает стол, стулья и стены бензином, и нос его и все лицо морщились, как будто он старается удержать смех.

«А ведь это жгут его дом», – подумал Азарцев. Он подошел к Николаю:

– Гришу куда денешь?

– Некуда. Пойдет со мной. Уедем куда-нибудь.

– А если тебя найдут?

Николай посмотрел на Азарцева:

– У тебя есть предложения?

Азарцев подумал.

– Ко мне, наверное, нельзя. Я сам не знаю, где пока отсидеться. Вернусь, наверное, в клинику. И вообще мне бессмысленно убегать. Я тебя не видел, я тебя не знаю. А то, что Магомет отписал мне дом, так это его благодарность за дочь. Как и в первый раз.

– А дочь жива? – На столе, заваленном газетами, эскизами и чертежами, уже горела старая скатерть. Вот огонь подобрался к бумагам, и языки пламени хищно и ярко набрасывались на месяцы Гришиного труда.

– Жива. Ее приняли в ожоговый центр.

Николай методично подбрасывал в огонь новые порции горючего материала – рабочую одежду, холщовые варежки, все, что попадалось на глаза и могло гореть. Гриша, не выдержав этого зрелища, подскочил к столу и стал выдергивать из костра оставшиеся листы.

– Гриша, отойди! – закричал ему Николай.

– И что ты теперь будешь делать? – Азарцев отобрал у Гриши листы, бросил их назад и туда же отправил подобранные с пола старые обрезанные валенки. В них Гриша работал в мастерской, чтобы не мерзли ноги.

– Не знаю. Но это не главное. Главное, что этой… твари, Магомета, больше на свете тоже нет.

– И Толика нет. Ты это понимаешь? – Азарцев развернул к себе Николая, и они стояли, глядя друг другу прямо в глаза. И языки пламени бросали отблески на их бешеные от скрытого гнева лица.

Повалил дым.

– Уходим! – Азарцев первый отвернулся и потянул Гришу за собой. – Тебе с Николаем нельзя идти. Пусть он уходит один. Потом он тебя разыщет. А ты пойдешь со мной.

Гришин глаз, обращенный к огню, светился оранжевым грустным солнцем. Он все не мог оторваться от вида горящей комнаты, в которой он провел столько дней, и стоял, глядя на огонь, будто приросший к месту.

– Пошли, а то задохнемся! – Николай обнял его и быстро вывел на улицу.

Японское чудо экскаваторной техники уже догорало. Слава укладывал свой рюкзак в какую-то новую, еще неизвестную Азарцеву машину. Куда он девал свой огромный внедорожник, Азарцев спрашивать не стал. Николай притянул к себе на мгновение Гришу:

– Живи, мой мальчик. Ты живи.

Они со Славой дождались, пока Азарцев и Гриша уедут на «восьмерке», и тоже уехали от ворот кладбища, но в другую сторону.

Сворачивая в переулок, Азарцев слышал, как вдали загудела сирена пожарной машины.

«Значит, загорелась вся мастерская, – подумал он. – Пожарку, наверное, вызвали жители домов с противоположной стороны улицы». Он искоса посмотрел на Гришу. Тот уставился прямо перед собой в темноту улицы и молчал, но Азарцев был уверен, что Гриша в этот момент ничего не видел.

31

В одной из палат отделения, где работал Аркадий Барашков, осторожно приоткрылась дверь. В палате лежали четверо больных, но вошедший, быстро окинув взглядом комнату, мгновенно увидел того, кого искал. Маленький Ашот лежал на боку, повернувшись к стене и одним глазом (другой все еще был в повязке) читал Достоевского.

– Ну, здравствуй, крестник! – сказал вошедший, подошел к его кровати и протянул руку. Ашот медленно повернулся, вначале не узнал этого человека. Ему даже показалось, что видит его первый раз в жизни, но как только он прикоснулся к протянутой руке – узнал незнакомца. Он вспомнил тактильной памятью – мало еще известным науке чувством, как эта самая рука поднимала его и держала в ту ночь, когда он, раненный, валялся на улице. Так, очевидно, дети на всю жизнь, не осознавая, запоминают прикосновение материнской руки.

– Я твой должник на всю жизнь, брат! – сказал Ашот. Незнакомец наклонился к нему, и они обнялись.

Дальше пошло как по маслу. На свет явилась бутылочка коньячка, лимончик, колбаска. Коньяк был разлит в пластиковые стаканчики, куда медсестры, теперь обожающие Ашота за веселый нрав и терпение, с которым он переносил мучительные перевязки, обычно насыпали таблетки больным.

– Давай за здоровье, – сказал мужчина, когда в стаканчики было налито по первой, – и чтоб больше ни с кем из нас этого не случалось!

Они с Ашотом выпили, закусили шоколадкой, и мужчина протянул Ашоту визитную карточку для знакомства.

– Я тут узнал про тебя, – незнакомец разлил по второй. – Твой доктор, Барашков, рассказал мне, что ты, оказывается, классный специалист, – гость вытащил из кармана лимон и перочинный ножик. – Тем приятнее мне сознавать, что вот удалось таким, правда неожиданным, способом помочь коллеге.

Ашот поднес карточку ближе к здоровому глазу. Судя по тексту, выходило, что сидящий перед ним человек есть не кто иной, как главный врач больницы огромного комбината, занимающегося разработкой полезных ископаемых далеко на Востоке.

– Издалека, значит, – протянул ему руку Ашот. – Не уверен, что, иди мимо коренной москвич, он бы подошел ко мне. Москвичи пуганые. А ты мне попался на счастье. Но здесь-то, в Москве, ты как оказался, брат?

– Случайно! – сказал мужчина и стал разрезать лимон. Ашот смотрел на пупырчатую кожуру и чувствовал, как неосознанная и необъяснимая радость от того, что он видит этот яркий цвет и чувствует острый лимонный запах, заполняет его. – Я в Москве в командировке. Заодно на курсах. Главные врачи ведь тоже обязаны раз в два года учиться.

– Понятно, – сказал Ашот, и они снова выпили и закусили лимончиком.

– А вообще-то я здесь торчу, – серьезно сказал главный врач, – чтобы добиться разрешения у себя в больнице новое отделение открыть. По кардиохирургии. У нас ведь при больнице хороший кардиологический центр. Лечение, диагностика, все как на Западе. А вот оперироваться люди ездят в Новосибирск или в Екатеринбург. А зачем в такую даль ездить? Надо, чтобы такие операции делали бы и у нас в центре. Как говорится, не отходя от кассы. Ну, работающим на комбинате бесплатно, конечно. Но всем остальным – за деньги.