Он принудил себя посмотреть вниз и увидел, что она вырезала все лоскутки кожи, которые придавали поросенку достойный вид, извлекла из уютного вместилища его тела расчлененные куски и обрезки и пришпилила их к поверхности поддона.

– Хорошо, – весело произнесла она. – Начнем с внутренних органов. Ты знаешь, что это такое, не так ли? – Она пошевелила зондом скользкие червеобразные кишки, и он закрыл глаза.

Он услышал, как она отодвигает посудину на другой край стола.

– Я вижу, ты и правда не можешь. Он покачал головой.

– У меня неплохо получаются некоторые другие вещи.

Она улыбнулась.

– Готова поспорить, что это так. Зайдешь за мной завтра в семь?

Они сидели рядом в зале и смотрели «Короля сердец»; только тут он почувствовал себя с ней совсем легко. Он переплел ее пальцы со своими, она склонила голову ему на плечо. Сегодня на Шон были длинные джинсы, сильно потрепанные внизу, она сидела, подогнув под себя босые ноги. На ней была блузка из индийской набивной ткани и сережки из ракушек морского гребешка. Она источала богатый сумеречный запах, экзотический, почти духовный; так пахнет в церкви.

Он решил не рассказывать ей о разговоре с Джудом. Он был в студенческом клубе, когда Джуд сел за его стол. Разумеется, без приглашения.

– Ты играешь не за ту команду, парень, – сказал Джуд, глядя на него холодными серыми глазами.

– Не понимаю, о чем ты. – Дэвид разглядывал Джуда, пытаясь понять, что нашла Шон в этом человеке. Возможно, он неплохо выглядел под своей бородой. У него было угловатое лицо с высокими заостренными скулами и глаза, похожие на поверхность замерзшего пруда. Сквозь мочку уха продернуто маленькое золотое колечко. Дэвид перед ним чувствовал себя мальчишкой.

Джуд наклонился вперед и говорил очень медленно, как бы сомневаясь в способности Дэвида понять очень простые вещи:

– Она нуждается в большем, чем ты можешь ей дать, – сказал он.

– Почему ты так в этом уверен? Джуд рассмеялся.

– Она нуждается в том, чтобы жить на пределе. Ты понял, что я имею в виду?

Дэвид медленно кивнул. Он представил себе Шон лежащей на железнодорожном мосту; она читает книгу по биологии в ожидании поезда.

– Она любит только самую лучшую колумбийскую травку. – Джуд достал из кармана лавандовую сигарету с марихуаной и положил ее на стол.

Дэвид нервно поглядел по сторонам.

– Возьми, – предложил Джуд. – Это тебе скоро понадобится.

Дэвид положил сигарету в карман рубашки.

– По ночам она любит ездить по проселочным дорогам, тем, что проложены в лесу, и выключает фары. Темнота, ни черта не видно, а она все едет на этой проклятой машине, пока у нее не сдадут нервы.

Боже! Что с ней? Он всегда боялся темноты, черного цвета. Как можно, будучи зрячим, прикидываться слепым?

– Итак, – Джуд встал. – Ты уже трахнул ее?

– Нет. – Он был настолько ошеломлен вопросом, что ответил не думая.

Джуд покачал головой.

– Она лучшая девчонка в городке, парень. Постарайся быть достойным ее.

Дэвид вспомнил об этом разговоре теперь, когда Шон сидела рядом с ним, положив голову ему на плечо, ее рука в его руке. Собиралась ли она сегодня заняться с ним любовью? Он был не против, просто боялся, как бы что-нибудь не разрушило их взаимоотношений, пока они не получили естественного развития. Он собирался пригласить ее после кино в свое общежитие. Его соседи сегодня отсутствовали, и они с Шон могли бы побыть одни.

Но у Шон были другие планы. Когда кино кончилось, она взяла его за руку и потянула в конец коридора, потом вверх по лестнице на третий этаж.

– Куда мы идем? – спросил он.

– Увидишь.

Они тихо шли по слабо освещенному холлу, их шаги отзывались еле слышным эхом. Она остановилась у двери класса Паркер, и он застонал.

– Шон, это все-таки свидание. Сегодня меня меньше всего интересуют эмбрионы поросят.

– Меня тоже. – Она достала ключ из кармана. – Тс-с, – она приложила палец к губам, тихо хихикая. Потом вставила ключ в замок и открыла дверь. – Очень удачная идея – провести свидание в том самом месте, где мы познакомились.

Шон выключила свет. Луна слабо освещала черные прямоугольники лабораторных столов. Она подвела его за руку к их столу и села на него.

– Присоединяйся, – пригласила она.

– Кто-нибудь может войти.

– Мы-то уже, кажется, вошли. – Она снова хихикнула и наклонилась поцеловать его; быстрый мягкий поцелуй имел вкус кокосового ореха. Ее волосы прохладно скользили по его щеке.

Он натянуто улыбнулся.

– Я думал, ты предпочтешь мою удобную мягкую постель. Кроме того, я чувствую себя здесь… каким-то незащищенным.

– Я уже на перине. – Она нагнулась за новым поцелуем, и на этот раз он нащупал руками ее груди. Они были чуть влажными под блузкой и едва помещались в его ладонях. Но события развивались слишком быстро. Он отступил на один шаг и потянулся к единственной нерасстегнутой пуговице на ее блузке. Его пальцы поднимались и опускались, вторя дыханию ее груди. Он снял свою рубашку, аккуратно сложил ее и положил рядом с ней.

– Подушка для леди, – сказал он. В темноте ее глаза, окруженные синевой, были глубокими и черными. Дэвид почувствовал жар ее тела, когда она добралась до ремня на его брюках. Он поймал ее руку и покачал головой. – Чуть позже. – Он был исполнен решимости контролировать ситуацию. Ему хотелось, чтобы она запомнила то, что сейчас произойдет. Он хотел оказаться парнем, достойным ее.

После того как они стали любовниками, он, лежа на боку рядом с ней, смотрел, как лунный свет играет на ее теле. Она была не похожа на других девушек, скованных, спешащих закрыть свое тело. Шон расслабилась, ее глаза были закрыты, она спокойно позволяла ему разглядывать себя.

– Что это у тебя на попке? – спросил он. В темноте пятнышко походило на жука, и он попытался смахнуть его, но под рукой скользило только ее тело. Она повернулась на бок, чтобы ему стало виднее. Это была татуировка, знак мира.

Он дотронулся до нее кончиком пальца и нахмурился.

– Это что, навсегда?

– Ага.

Он не мог понять, как могла она решиться сделать нечто непоправимое со своим телом.

– А когда война окончится? Ты так и будешь разгуливать с этой штукой на заднице?

– Мне дорог сам порыв, есть ли Вьетнам или его нет.

– Боюсь, ты близка к помешательству, – заметил он.

– Тс-с. – Она обхватила руками его шею. – Ты великолепный любовник, – сказала она, меняя тему разговора. – И где это учат трахаться таких правильных парней, как ты?

Он снова помрачнел.

– Мы любили друг друга, Шон. Пожалуйста, не говори больше так об этом.

Она резко привстала, и он инстинктивно сделал защитное движение, но она только взяла его за руку.

– Извини, – сказала она. – Моего отца это тоже беспокоит.

– Что именно?

– Моя манера выражаться. Это тихий ужас.

– Это заставляет меня думать, что то, что здесь произошло, не имеет для тебя значения. – Он взял свою рубашку со стола, и сигарета выпала из кармана прямо ей на ногу. Она посмотрела на него.

– Это вещь Джуда.

– Откуда ты знаешь?

– Кто же еще пользуется лавандовыми сигаретами? Откуда она у тебя?

– Он сам мне ее дал. Я думаю, он хотел, чтобы сегодня ты получила полное удовольствие.

Она выглядела смущенной, и он пожалел, что не оставил сигарету дома. Джуд вдруг оказался в этой комнате и встал между ними. – Хочешь покурить? – спросил он.

Она отказалась, и он вздохнул с облегчением.

– То, что у вас с Джудом, – это серьезно? – спросил он, застегивая рубашку. Он боялся ее ответа.

Сидя на столе, Шон натягивала джинсы на свои длинные голые ноги. На ней не было нижнего белья.

– Зависит от того, что ты называешь серьезным.

– Я спрашиваю, чтобы понять, есть ли у меня шанс?

– Ты имеешь в виду, что хочешь чего-то большего, чем просто… – она запнулась, – заниматься любовью?

– Да, именно это. А о чем ты подумала?

Даже в темноте было видно, как Шон покраснела. Она закончила одеваться, прежде чем ответить.

– Я была с Джудом довольно долго. Он имеет какую-то власть надо мной. – Она пожала плечами. – Но ты мне нравишься, Дэвид. Так что не отступайся от меня.

Он еще не сказал ей о своих родителях. Теперь, когда он ждал Шон в уютной комнате ее общежития, он не был уверен, что поступает правильно. Я не говорю ей об этом для ее же пользы, убеждал он самого себя. Другим девчонкам приходилось изрядно попотеть, прежде чем он соглашался представить их своим родителям. Но на этот раз Дэвид хотел, чтобы все было по-другому.

Когда она вошла в комнату, у него перехватило дыхание. Синяя юбка и белая блузка, волосы сзади стянуты заколками. Видя ее в течение месяца каждый день, он понимал, что ей было нелегко заставить себя нарядиться таким образом.

Он поцеловал ее в щеку и прижал к себе.

– Ты моя сладкая, – сказал он, вдыхая запах ее волос.

– Пришлось одолжить юбку.

– Лифчик ты тоже одолжила? – Обнимая ее, он нащупал застежку у нее на спине.

– Не думала, что это так заметно, когда я его надеваю.

– Очень заметно, когда ты не надеваешь его. Он молчал, пока они не сели в его «фольксваген».

– Я хочу сказать тебе кое-что о моих родителях. Они слепые.

Минуту она помолчала.

– Совсем слепые? Он кивнул.

– Как же они сумели воспитать двоих детей? Он пожал плечами и повернул ключ зажигания.

– Они не оставались без помощи. – У него были тети и дяди по всему штату Западная Виргиния, но главную тяжесть приняла на себя его сестра. Линн была на пять лет старше его, ей выпала на долю роль второй матери, и она играла эту роль со смешанным чувством любви и обиды. Он никогда не осуждал ее за то, что она покинула родительский дом в тот самый день, когда ей исполнился двадцать один год. Она сбежала со своим парнем, Стюартом, и отправилась в Калифорнию, чтобы быть как можно дальше от своей семьи.

Шон сидела тихо, и ее молчание беспокоило его: он боялся, что оно вызвано жалостью. Меньше всего его родители заслуживали жалости. Он нервно сжимал руль.

– Они всегда были слепыми? Он кивнул.

– У обоих это последствие родовой травмы.

– Тебе, наверное, досталось.

Одно воспоминание, не из самых приятных, тут же возникло перед его мысленным взором. Он член младшей группы бойскаутов. Вот он стоит один в углу комнаты, где проходит их собрание, зажатый между телевизором и столом. Другие мальчики сбились в кучу и смеются, дразнят его, тыча в эмблему, пришитую к рукаву его формы вверх ногами.

– Не помню дня, когда бы я ими не восхищался, – не колеблясь ни секунды, сказал он.

Его родители ждали их в вестибюле ресторана. Они сидели на низком мягком диване, придвинувшись, чтобы чувствовать присутствие друг друга. Обоим в этом году исполнилось пятьдесят. Дэвиду казалось, что это очень много, и заставляло его сильнее беспокоиться о них.

Отец был совершенно седым, но его волосы оставались мягкими и волнистыми. У него была фигура, как у Дэвида; в молодости он тоже был пловцом, но с годами тело округлилось и одряхлело. У матери волосы были до сих пор рыжеватыми, на губах играла ее обычная мягкая улыбка. Это улыбка была единственной выразительной чертой ее лица, потому что глаза всегда были закрыты черными стеклами очков.

Манди была с ними, последняя из длинного ряда собак-поводырей – золотистый ретривер светлой окраски. Она сидела напротив отца Дэвида в ожидании и тревоге.

Шон не стала дожидаться, пока Дэвид ее представит.

– Меня зовут Шон Мак-Гарри, – сказала она, взяв их за руки и задерживая в них свои ладони. Дэвид почувствовал облегчение.

Обед проходил непринужденно, более непринужденно, чем любой совместный обед родителей с его подружками. Шон была восхищена Манди. Она поделилась с собакой едой в ресторане. Она задавала вопросы о ее дрессировке – прямые вопросы, которых обычно избегают, боясь обидеть. Держалась она вежливо, но не заискивающе, и он уловил одобрение на лицах своих родителей.

Шон заказала овощи, всех этим удивив. Тогда она объяснила, почему считает для себя невозможным есть животных, и отец заказал то же самое овощное блюдо. Когда они уходили, мать Дэвида поцеловала его в щеку и шепнула:

– Дэвид, она хорошая, добрая девочка.

Дэвид улыбнулся про себя, быть может, впервые осознав, что именно такой она и была.

На обратном пути Шон снова была молчалива. Она сняла туфли и подобрала ноги на сиденье, опершись подбородком о колени. Повернувшись к ней, Дэвид увидел, что ее ресницы увлажнены слезами.

– Не надо их жалеть, – сказал он. – И меня тоже.

– Я и не жалею. Скорее завидую. Вы, все трое, так близки. Как будто завоевали что-то совместными усилиями.

Да, так оно и было. Он взял ее за руку.