О переезде они вообще ничего не говорили, я ему об этом так и сказала. Это дало ему повод задать мне еще один личный вопрос:

— Это ладно, пока вы здесь. Ежели что, позвонить и помощь вызвать, думаю, успеете. Сколько вы собираетесь здесь еще прожить?

Мне не хотелось говорить о себе, но вопрос был правомочным, и я нехотя призналась:

— До зимы, я думаю…

Он покивал головой, о чем-то глубоко задумавшись. Его крепкая обнаженная рука, которой он оперся о перекладину забора, была так близко к моей голове, что его кожу наверняка щекотали пряди моих волос, разлетающихся от резких порывов теплого ветра. На сей раз на нем был не строгий костюм, как в прошлый раз, а хлопковая безрукавка, обтягивающая мощный торс, и чуть помятые полотняные брюки.

От него веяло полем, свежескошенной травой и чем-то сугубо мужским, таким, от которого у женщин трепещет что-то внутри. Может быть, настоящим самцом? Ведь все мы звери, как ни тешь себя сознанием своей избранности. Какие из нас цари природы? Отщепенцы мы, и не более того.

Яркий солнечный свет привносил в окружающую обстановку такую радостную струю, такое обещание счастья, что я глуповато улыбалась, даже не думая отстраняться от придвинувшегося ко мне вплотную мужчины. Мне так хотелось склонить голову и положить ее на его крепкую обнаженную руку. И, конечно, в том, что он принял мою мечтательную улыбку за поощрение и поцеловал, была исключительно моя вина. Стоило мне вести себя построже, и ничего бы не произошло.

Положив руку на мою талию, он придвинул меня к себе, заставив ощутить крепкие мускулы на груди и сухощавых, чисто мужских, бедрах. Сначала он целовал меня осторожно, в любой момент ожидая сурового отпора, но, когда его не последовало, притиснул меня к себе еще плотнее и принялся целовать уже всерьез, настойчиво и требовательно. Когда его язык, раздвинув мои губы, ворвался в рот и принялся мягко исследовать нёбо, я содрогнулась. Вот это да! Никогда бы не подумала, что наши деревенские мужики достигли таких высот в деле совращения глупых баб.

Но смех смехом, а мне в самом деле не хотелось от него отстраняться. У меня было странное нереальное чувство, что я наконец-то попала туда, куда и должна была попасть — в родные объятья. Мне было так хорошо с ним, что я забыла о добродетели, — хотя какая уж в моем положении может быть добродетель, — и обхватила его за шею, желая быть еще ближе.

На мое счастье, или наоборот, несчастье, на улице раздались громкие голоса соседок, заставившие меня опомниться:

— А Фродо-то, бедняжка! А этот-то огромный-то, страшный, как его звать? — я догадалась, что бабульки только что посмотрели одну из серий «Властелина колец» и теперь обмениваются мнениями. — Ой, а тут УАЗик управляющего стоит. А где же он сам?

Поняв, что сейчас к нам прибудет делегация из любопытствующих старух, Семен выпустил меня из объятий, с горечью чертыхнулся и нежно провел костяшками пальцев по моим горящим от возбуждения щекам.

— Как ты хороша! Никогда бы не отрывался! — и он снова, на сей раз легко, прощаясь, прикоснулся губами к моей щеке. — Я приеду. Скоро.

Но я уже отошла от охватившей меня эйфории и предупреждающе сказала:

— Не нужно. Я не шлюха.

Его глаза потемнели и он жестко подтвердил:

— Знаю. Я так никогда и не думал. Но я всё равно приеду!

Открыв калитку, вышел к о чем-то тараторящим женщинам. Я осталась внутри, понимая, что по моему распаленному виду сразу будет понятно, чем мы тут занимались.

Семен уехал, а я еще долго не выходила к заинтригованным соседкам, пока они сами, потеряв всякое терпение, не постучались ко мне. Я открыла, но не сразу, сославшись на то, что полола грядки в огороде.

— То-то ты так раскраснелась. — Я не поняла, чего больше было в голосе проницательной Веры Ивановны, предупреждения или сочувствия. — Мы ведь тебе сколько раз говорили: не надо в такой солнцепек в наклон работать. Кровь к голове прильет — и всяко может случиться.

Бабульки тут же стали вспоминать, что с кем случилось в такую жару, и я получила краткую передышку. Да уж, от всевидящего ока моих соседок ничего не скрыть. Интересно, что будут говорить на селе, если управляющий и впрямь зачастит к нам сюда?

Его интерес быстро расшифруют, и тогда мне не поздоровится. Кто знает, на что способна его жена?

Поймав себя на этих гадких мыслях, я расстроилась всерьез. Это ж надо, до какой низости я додумалась! Да ничего у нас с Семеном нет и быть не может. Даже если бы я и не скрывалась от Пронина, никогда бы не стала влезать в чужую семью.

Пока я гадала, будут или нет соседки болтать о внеурочных визитах управляющего, они перемыли косточки всем, кого смогли вспомнить, и оставили меня в покое, наказав сидеть дома и не шляться по такой жаре невесть где. А еще лучше охладиться, смыв с себя грязь и пот. И впредь быть поумнее.

Послушавшись их двусмысленного совета, я скинула сарафан и ополоснулась согретой на солнце водой, стараясь смыть с кожи взбудораживший меня запах мужского тела. Это не помогло, и я растерла в руках несколько цветочков жасминчика, поскольку духов у меня не было. Аромат получился слабый, но всё-таки запах Семена перебил.

Вечером я попыталась поработать над начатым пейзажем — одинокая стройная рябинка на фоне заросшего клевером луга, — и не смогла, настолько была выбита из колеи сегодняшним приключением. Чтобы отвлечься, завела машину и предложила соседкам съездить за продуктами.

Поскольку нам удобнее было ехать до поста ГИБДД, чем по разбитой дороге до села, мы прокатились с десяток километров и приехали как раз вовремя, в малюсенький магазинчик привезли даже молоко. Набрав кучу продуктов, мы отправились обратно, полностью затарив мой небольшой походный холодильник. Как обычно, платила за все я, сочтя, что деньги Пронина вполне можно пустить на благое дело.

В деревне бабульки разобрали свои покупки, и я порадовалась, что у них есть видавшие виды «Бирюсы», выпущенные еще в шестидесятые-семидесятые годы прошлого столетия, старые, но вполне исправные. Я лишний раз убедилась, прежде вещи делали куда надежнее, чем сейчас.

Эту ночь я почти не спала, ожидая негромкого стука в дверь и гадая, что же мне делать, если Семен выполнит свое обещание и вправду придет. Поддаться основному инстинкту и ответить на мужской призыв? Но потом я однозначно начну себя презирать, поскольку предам всё, во что верила всю свою жизнь.

Поняв, что никогда не смогу принести незнакомой мне женщине такую же боль, какую нанес мне Георгий, я крепко заперла дверь и сказала себе, что ничего подобного в своей жизни никогда не допущу.

Но Семен не появился, и мне стало не по себе. Не в силах выбрать между желаниями сердца и моральными принципами, я несколько дней провела в полном раздрае. Постоянно напоминала себе, что я взрослая здравомыслящая женщина, что мне вполне достаточно перенесенных мной в жизни приключений, но всё равно тайком от самой себя ждала человека, казалось, предназначенного мне самой судьбой.

Настойчиво убеждала себя, что это просто блажь, вызванная одиночеством, что это скоро пройдет, что моя к нему тяга вызвана экстремальными обстоятельствами моей жизни, но ничто не помогало.

Мне так хотелось снова почувствовать его крепкие руки, что я сдалась и решила: если он появится, не противиться и проверить, так ли сладки его поцелуи, как мне почудилось, или это со мной сыграло дурную шутку мое буйное воображение.

Семена не было целую неделю, и, когда он появился посредине ясного дня, совершенно не скрываясь, будто не делал ничего предосудительного, и сразу прошел ко мне в дом, я растерялась. Видимо, моя растерянность была так заметна, что он, молча заглянув в мои глаза, обнял и стал жарко целовать, с силой прижимая меня к себе. Все мои чувства пришли в движение. Мне хотелось всё забыть и полностью раствориться в нем. А там будь что будет…

И тут память услужливо преподнесла мне лицо той милашки, что отняла у меня весь смысл моей жизни. Осознание того, что я оказалась на одной с ней доске, заставила меня опомниться и замереть. Я не отодвигалась, но мне сделалось стыдно. И, снова всё поняв, Семен отстранился первым.

— Ох ты, высоконравственная ты моя… А что было бы, если бы я не был женат?

Я ответила тоскливой русской поговоркой:

— Если бы да кабы, то во рту росли грибы…

Он хмуро протянул:

— Понятно. Но признайся хоть, что чувствуешь то же, что и я.

Я не удержалась от мелкой провокации:

— Я не знаю, что ты чувствуешь.

Семен невесело засмеялся и притиснул меня еще сильнее, чем прежде. Не почувствовать его возбуждение было не возможно. Я печально спросила:

— И это всё?

Проведя по моей голове тяжелой рукой, он с горьким вздохом признался:

— Нет, конечно. С этим бы я справился. Пара ведер колодезной воды — и всё в порядке. Но вот с тем, что ты снишься мне каждую ночь, я справиться не могу.

Сердце у меня забилось еще сильнее, но я постаралась не выдать своего скорбного сожаления.

— Слишком поздно. У нас с тобой семьи. И этим всё сказано.

Он досадливо вздохнул, но опровергать мои слова не стал. Лишь с плохо скрытой надеждой спросил:

— Но всё-таки, где твой муж?

После последнего разговора с Георгием я не могла уже относиться к нему так же отстранено, как прежде. Но и что-либо выдумывать, чтобы замазать огромный разрыв между нами — тоже. Я промолчала, и Семен тихо протянул:

— Ну что ж, история повторяется. У меня та же ситуация. И жить не можешь, и рвать совестно.

Какие верные слова! Похоже, что мы и в самом деле прекрасно понимаем друг друга. Но вот только от этого не легче…

Он присел на кровать и посадил меня к себе на колени. Не противясь, я положила голову ему на грудь. Сердце у него билось тяжело и замедленно, будто он усиленно сдерживал себя. Семен ничего не говорил, я тоже. А что тут можно сказать?

Сколько мы так просидели, не знаю. Нас снова, как и в прошлый раз, разлучил телефонный звонок. На этот раз Семен поморщился и ответил таким неприязненным тоном, что я враз догадалась: ему звонит жена. Выслушав ее слова, он коротко кинул:

— Хорошо! — и крепче прижал меня к себе, не желая отпускать.

Но я уже встала и криво ему улыбнулась.

— Тебя ждут!

Это было правдой, и крыть ему было нечем. Покорно согласившись:

— Да, — он пошел к выходу, угрюмо склонив голову.

На всякий случай я шла поодаль, просто не хотелось новых переживаний. В последнее время я без того слишком много нервничала.

У порога он оглянулся, понял, что я настороже и не хочу провоцировать новые соблазны, немного поколебался, но подходить ко мне не стал. Пообещав:

— Я еще вернусь! — вышел, прикрыв за собой дверь.

Уверенная, что за ним наблюдают все мои соседки, я его провожать не стала. Но, как выяснилось, была не права — бабульки смотрели очередную серию душещипательного сериала, поэтому появление управляющего вообще прозевали. А может, просто не хотели мне ни о чем говорить. В конце концов, я уже взрослая девочка и сама знаю, что делаю.

После его ухода я почувствовала себя отчаянно одинокой. И мне до боли захотелось снова до него дотронуться. Я испугалась — это стало походить на ту зависимость, которой я уже переболела с Георгием. Я не хотела больше возвращаться в те времена. Ни за какие коврижки. И если это любовь, или как это там называется, я с этим справлюсь. Ничто, даже удивительное чувство единения, причем не тел, а душ, не заставит меня передумать.

Я смогла бы выполнить эту установку, если б Семен не стал появляться у меня то через день, то через два. Это было опасно, но я всё равно была ему рада. Ему тоже нравилось видеть меня, пожимать мне руку, касаться щеки в прощальном поцелуе. Большего я ему не позволяла, сомневаясь в своей выдержке.

Эти горько-сладкие встречи сами по себе были ужасным испытанием моей воли, да, думаю, что и Семеновой тоже. Но всё же главным в этом деле была я. Я не сомневалась, что, подай я ему малейший намек, и мы тут же окажемся там, где нам быть никак нельзя.

Весь август мы с ним болтали о том, о сем, стараясь не говорить на личные темы. Боясь продолжения, мы и друг к другу прикасались очень редко. Но даже такие аморфные встречи были пронизаны чувственностью и ожиданием чего-то настоящего, так, как перед грозой весь лес замирает в ожидании чего-то грозного и опасного, что может привести к огромному лесному пожару, но может и возродить к жизни всё сущее в нем после засушливого лета или долгой зимы.

Семен приходил ко мне днем, сидел пару часов, потом уходил. Я даже не знала, где он оставляет машину. Наверняка где-нибудь перед деревней, чтобы не давать повод соседкам почесать языки. Правда, я надеялась, что мои бабульки не будут намеренно сплетничать обо мне и управляющем, но невзначай проговориться они вполне могли.