Анатолий Чупринский

Рыжая из шоу-бизнеса

1

Каждая вторая эстрадная звезда поет не своим голосом. Все это знают, и никто особенно не удивляется. Современная электроника может любого мартовского кота представить на сцене поющим голосом Хулио Эглесиаса. Что уж говорить о девицах, у которых кроме длинных ног, никаких талантов.

В шоу бизнесе, как известно, волчьи законы. Дикие джунгли. Правда, волки в джунглях не водятся, но это вопрос тридцать девятый. Продюсеров интересуют только бабки. Желательно, зеленого цвета. И числом поболее. За пачку зеленых любой уважающий себя продюсер мать родную закопает. А кто там, чьим голосом поет, своя ли грудь у «звезды» или силиконовая, пусть публика голову ломает.

Эстрадная «звездочка» Мальва, Мальвина, (в миру, Надя Соломатина), эффектная стройная блондинка, с голубыми глазами, высокой грудью и чуть полноватыми ногами являла зрителям реальную мечту дембеля. Солдатский секс всегда удачный имидж. Конечно, Дана Борисова из «Армейского магазина» на голову выше в этом смысле, но свое место Мальвина занимала по праву. У нее даже были свои фанатки. Правда, перед выходом на сцену она напяливала на голову блондинистый парик и накладывала на морду лица не менее килограмма грима. Но кого это волновало.

Мальвину любили все представители сильного пола. Особенно те, кто с погонами на плечах. Солдаты, менты, гаишники, пожарные, летчики и проводники, МЧСовцы и частные охранники. Мальвина всем отвечала взаимностью. Со сцены, разумеется. В финале каждого сольного концерта, со слезами на глазах, выкрикивала в беснующийся от восторга зал:

— Мужики-и-и!!! Я всех вас люблю-у-у! Мужики-и-и!!!

И швыряла один за другим подаренные ей букеты.

Большинство любого зала, как известно, составляют представительницы слабого пола, но и они, эти самые представительницы, тоже любили Мальвину. Восторгались, восхищались и все такое. Не иначе, каждая мысленно представляла себя на ее месте.

Самое поразительное, в реальной жизни Мальвину, (то бишь, Надю), не узнавал никто. Разумеется, если она выскакивала на улицу без блондинистого парика. А их нее было полдюжины, на все случаи жизни. Соседи по подъезду толком и не знали, где и кем она работает. Одни считали, служит в банке скромной служащей, с окладом полторы тысячи баксов в месяц. Другие, глядя на ее ночные возвращения с букетами, в облаке коньяка, дорогих духов и табака, были убеждены, Надя валютная проститутка. Разве может медсестра или учительница начальных классов раскатывать на «Форде».

Правда, «Форд» был явно третьей свежести, нещадно помят со всех сторон и тарахтел громче любого ушастого «запорожца», но все это ничуть не смущало красавицу Мальвину. Ее вообще мало, что выводило из равновесия. Природа, кроме внешности, наградила ее веселым нравом и беззаботным характером. Мальвина почти не помнила обид, чужие успехи не брала в голову и была в двадцать два года абсолютно убеждена, что будет жить вечно. Болела она только раз в жизни. Но то была не болезнь. Вернее, не совсем обычная болезнь. То было перерождение. Но об этом позже.

Любимым ее словечком с детства было:

— Отва-али-и!

Им она заканчивала любой разговор, с любым собеседником и умудрялась втискивать в это слово множество самых разнообразных, подчас противоположных смыслов. Меж собой в попсовых кругах ее так и звали, «Мальва-Отвали!». Даже своему отражению в зеркале, если была не в духе, морща очаровательный носик, она шипела:

— Отва-али-и!

Девушка была явно безбашенная. Точнее сказать, без царя в голове. И без комплексов. Носилась на своем раздолбанном «Форде», не обращая внимания ни на какие знаки и указатели. И естественно, не удивлялась, когда ее останавливали. Ведь гаишники, как уже сказано, ее любили поголовно. Любой из них, остановив красавицу блондинку, проехавшую на красный, стоило ей снять темные очки, тут же расплывался в улыбке, и просил автограф.

— Отва-али-и! — улыбалась Мальвина.

И поставив свою подпись, приветливо махнув ручкой, била по газам. До следующего гаишника. Замужем Мальвина никогда не была и даже не планировала. Романы, конечно, были, но все какие-то бестолковые. Без божества, без вдохновения. И без последствий. «Была без радости любовь, разлука будет без печали!», цитировала она строчки, залетевшие в голову еще в школе. Кому именно они принадлежали, не помнила.

Словом, Мальвина со всеми потрохами принадлежала славному племени эстрадной попсы, которое радует каждого из нас, стоит щелкнуть пультом телевизора или повернуть ручку транзистора. Раз в году она входила в какую-нибудь двадцатку или десятку и была абсолютно довольна жизнью.

Никто даже не догадывался, кто поет восторженным, полным ликующей радости голосом, когда на сцене Мальвина раскрывала свой очаровательный рот. Нет, она не пользовалась фанерой. Конкуренты не раз устраивали ей откровенные подлости. Даже свет вырубали в залах. Фокус не проходил. Мальвина пела вживую. Но это пела НЕ ОНА!


Сергей Кострюлин, (пишется через «о»!), уже третью неделю бесцельно шатался по Москве. Отбарабанив положенные два года в армии, из которых последние одиннадцать месяцев провел в «горячей точке», заработав легкую контузию, растеряв всех друзей и знакомых, по меткому выражению Александра Сергеевича Пушкина, «без службы, без жены, без дел, ничем заняться не умел».

Каждое утро он глотал приготовленную старенькой бабушкой овсянку, натягивал джинсы, футболку и шел бродить по городу.

В районе метро Сокол, в начале Волоколамского шоссе, если ехать из центра на такси, перед первым мостом, нужно свернуть направо. Там, сразу за железнодорожным переездом ютятся несколько кирпичных домов, времен Очакова, покоренья Крыма и хрущевской оттепели. В квартире на первом этаже и проживал Сережа Кострюлин, вместе с бабушкой, учительницей русского языка и литературы, ныне заслуженной пенсионеркой.

Родители три года назад уехали по контракту на Кубу, зарабатывать на жизнь. Профессия биологов с началом перестройки оказалась никому ненужной. А жить как-то надо. Словом, на Соколе в трехкомнатной квартире, кроме Сережи проживали еще двое: бабушка Ксения Федоровна и студентка Пищевого института, тихая мышка Марина, которая снимала третью комнату за символическую плату.

Каждое утро Сережа садился на трамвай 23 маршрута и пилил на нем до кольца у Боткинской больницы, дальше шел пешком к центру. Его любимым местом всегда была улица Горького. Особенно, участок от Центрального телеграфа до Пушкинской площади. Когда-то, еще в той, до армейской жизни, он с приятелями каждый вечер после школы, как на работу ходил на Пушку. Теперь… Улица Горького уже не Горького, по-старому, Тверская. Кругом лотков, палаток понатыкали. В магазины и кафе зайти страшно, цены только для олигархов и бандитов.

Короче, Сергей не узнавал любимых мест. Город не принимал его, отторгал, как дремучего провинциала. Сергей и сам ощущал себя таежным жителем, на экскурсию попавшим в столицу. Слишком уж многое изменилось вокруг и слишком многое изменилось в нем самом. Легкий на подъем и жизнерадостный до армии, теперь он никак не мог избавиться от какого-то внутреннего отупения, постоянной напряженности, ожидания удара из-за угла. Спиртное не помогало, только усугубляло положение, да и не получал он никакой радости от Бахуса, в отличие от большинства своих школьных приятелей.

Оставалось одно, свернуть с Пушкинской к Страстному бульвару и просто шататься по узким переулкам, еще не тронутым архитектурным беспределом. Купить в ларьке бутылку пива, сидеть себе на бульваре или в любом подвернувшимся дворе на скамеечке, потягивать пиво и ни о чем не думать.

Не вспоминать и не мечтать. Просто отдыхать и радоваться жизни. Денег, оставленных родителями, должно было хватить месяца на два, до конца лета. А там видно будет, жизнь подскажет.


От судьбы не уйдешь, не спрячешься. Если рожден бухгалтером, ты и в Африке будешь бухгалтером. Суждено встретить свою девушку именно этим знойным летом, как ни избегай встреч со своей половинкой, все равно ее встретишь. В нужное время, в нужном месте.

Короче, этим жарким летом там, в небесной лаборатории, в которой над всеми нами ставят эксперимент с неясным конечным результатом, кто-то нажал на кнопку, дернул за рычаги и закрутил на всю катушку древнюю машину причинно-следственных связей по имени «Витта». И старушка «Витта», скрипя и постанывая, гремя шестеренками, реле и подшипниками, (или что у нее там, внутри?), принялась выстраивать здесь на земле, якобы, случайные ситуации, чтоб столкнуть друг с другом эстрадную звездочку Мальвину и одинокого, потерянного парня по имени Сергей Кострюлин.

В назначенное время им теперь было предначертано встретиться нос к носу, чтоб пережить те самые чувства, ради которых они, возможно, и появились на этом свете.

Кстати, тот, кто запустил эту программу, был явно существом с большим чувством юмора. Более неподходящих, даже чуждых друг другу людей, трудно представить.

Сергей, мальчик из интеллигентной семьи, до армии читавший Лермонтова, Блока, любивший импрессионистов и все такое, только по телевизору видел Мальвину и не имел ни малейшего представления о нравах, царящих в закулисье шоу бизнеса. Сексуального опыта Сергей практически не имел. Не будешь же считать «любовной историей» несколько встреч с одноклассницей Веркой Исаковой на чердаке своей четырехэтажки.

Верка была самой доступной девицей из их школы. Отзывчивой и безотказной. Через нее прошла, по крайней мере, половина серегиного класса. И еще несколько малолеток из младших. Запах пота, табака, ритмичное поскрипывание старого матраса на чердаке его дома, да бессмысленное веркино хихиканье. Вот и все, что осталось в памяти после нескольких коротких и каких-то болезненно-стыдливых чердачных встреч с Веркой. Вот и вся любовь.

Мальвина, в свою очередь, книг не читала вообще, видела войны в «горячих точках», как и большинство населения, только по телевизору и для нее все это было каким-то далеким беспросветным ужасом.

Нельзя сказать, что они вовсе не знали друг о друге. Сергей знал Мальвину. Там, откуда ему повезло выкарабкаться живым и относительно здоровым, эстрадная «звездочка» была «лучом света в темном царстве». О ней многие мечтали, ей писали письма и даже постоянно видели ее в своих тревожных снах. «Эта блондинистая дурочка», по образному выражению их командира, капитана Зотова, манила к себе и Сергея, почему-то постоянно заставляла думать о себе.

Что касается Мальвины, она о существовании Сергея даже не подозревала. И в последнее время ничего такого не предчувствовала и не ощущала. Не то чтоб была тупой в эмоциональном смысле, нет. Если начистоту, мужчин она недолюбливала. Опасалась и старалась близко к себе не подпускать.

Она любила, восторженно и самозабвенно, абстрактных мужчин. Добрых, мужественных и щедрых. Тех, кто посещал ее концерты и бросал из темноты зала на сцену цветы с записками, в которых признавался в вечной любви и грозился заодно бросить к ее ногам «все сокровища мира». Но при ближайшем рассмотрении все ее поклонники, обычно почему-то мужчины в возрасте далеко за тридцать и непременно женатые, оказывались самыми натуральными кобелями. Им одно подавай.

А ей хотелось любви. С большой буквы. Той самой, единственной и настоящей. Чтоб жить долго и вместе умереть в один день. Пока же на горизонте ничего такого и близко не вырисовывалось. Такая вот парадоксальная ситуация. Абстрактных мужчин Мальва любила. По одиночке и всех скопом, но конкретных, с запахом пива и табака, с пошлыми шутками и матерными анекдотами, терпеть не могла. И близко к себе не подпускала.

Внутренняя замкнутость возникла еще потому, что у нее никогда не было семьи. Надя-Мальва была детдомовкой. Конечно, какие-то родители у нее были. Ведь, кто-то же произвел ее на свет, в муках и страданиях, не из пробирки же она явилась, в самом деле. Но лично ей ничего о них известно не было.

Из близких была только Наташка, работающая костюмершей в группе Мальвины. Из того же детдома, из-под Волоколамска, старше Нади на целых десять лет. Она заменяла ей мать, старшая сестру и ближайшую подругу одновременно. Общения с Наташкой хватало выше крыши, ее бешеный темперамент и взрывной характер, абсолютное знание всего и вся на свете, отсутствие сомнений и колебаний в любых ситуациях притягивало к себе и, как ни странно, расслабляло. Рядом с ней Мальвина чувствовала себя, как за бетонной стеной в пуленепробиваемом жилете. Защищенной и уверенной в себе.

Короче, заводить новых подруг Мальвина не спешила.


Жара этого знойного лета побила все температурные рекорды. Столбики термометров устойчиво зашкалило за тридцать. И ни капли с неба. Да еще торфяные пожары. Ближе к вечеру, какой-нибудь случайный хилыйветерок слегка разгонял над городом едкую дымную мглу, и ночью на пару часов наступало долгожданное облегчение, но с утра, опять все снова-здорово.