— Может, нам сходить… может, ты хочешь пройтись по магазинам? — спросила Бекки с сомнением в голосе.

— Зачем?

— Ну, ты могла бы купить что-нибудь, одежду там, или какие-то вещи… для поездки в Рим, — предложила Бекки, стараясь переключиться на что-то полезное.

— Мне ничего не нужно! — сердито пробормотала Амбер.

— Я знаю, но… ладно, но не можем же мы просидеть здесь весь день просто так.

— Можем, — упрямо заявила Амбер. Бекки вздохнула. Она знала, что лучше не спорить с ней, когда у нее плохое настроение. Иногда Бекки думала про себя, что эта девчонка всего лишь более юная копия своего отца. Она никогда не говорила этого самой Амбер, потому что скорее всего Амбер в ответ могла бы ударить ее. Было что-то в отце Амбер — Максе, что приводило Бекки в ужас. Он был совсем непохож на других отцов, которых ей доводилось встречать. Красивый мужчина — высокий, прекрасно одетый, очень привлекательный, богатый, знаменитый и все такое, и все же такой замкнутый и недоступный, что никогда нельзя было понять, что он собирается сказать, если вообще замечает ваше присутствие. И хотя ее собственный отец был совершенно незначительной фигурой по сравнению с Максом, Бекки испытывала облегчение от того, что у нее дома был рассеянный и довольно скучный по сравнению с Максом папа, даже когда ей приходилось постоянно напоминать ему, кто такие Осмонды и почему Донни нравится ей больше. По крайней мере ей не надо было обдумывать каждое слово, перед тем как сказать ему что-то. Бекки смотрела на Амбер в замешательстве до тех пор, пока мама не позвала их. Она испекла печенье к чаю и спрашивала, не хотят ли девочки его попробовать.


Через два дома вверх по дороге в своем просторном элегантном доме Анджела Сэлл взяла серебряную фляжку и вытрясла из нее несколько последних капель бренди в пустую чайную чашку. Она оглянулась вокруг. Гардеробная тщательно убрана, вокруг тихо. Кристина принесла большой букет алых роз от цветочника на углу улицы. Они были поставлены в стеклянную вазу на боковом столике из красного дерева, их бутоны только начинали распускаться и набирать цвет в спокойном белом пространстве. Анджела чувствовала свою связь с этими цветами, потому что они были такими кровавыми, вызывающе алыми на фоне стерильной белизны обстановки, окружающей ее. Декор верхнего этажа, где, в основном, жила она, был сделан в соответствии со вкусом Макса. Она замерла, ее рука протянулась к маленькому серебряному звонку, которым она вызывала прислугу наверх. Ей нужно было как-то освежиться, принять ванну или сделать что-то, что поднимет ей настроение и позволит пережить длинную, утомительную вторую половину дня. У нее не было ни малейшего представления о том, когда ее муж вернется. В такие дни ей все оказывалось безразлично. Но так было не всегда. В отличие от Макса, который, казалось, не терял ни единой секунды из своего драгоценного времени на размышления о том, как должны идти дела, она могла вспомнить все. Каждую маленькую драгоценную деталь. Она точно знала, когда впервые положила глаз на Макса — это было в доме ее родителей в Вилтшире в те же самые дни, когда был выпущен первый хит Битлз «Люби меня». Это было 5 октября 1962 года. Она помнила об этом потому, что они с сестрой Мэри Энн танцевали на кухне под музыку из радиоприемника, когда задняя дверь отворилась и высокий привлекательный молодой человек вошел в дом, держа в руках кепку. Это был шофер лорда Сэйнсбери, как сообщила ей кухарка миссис Бэмбридж. Они с Мэри Энн перестали танцевать, начали нервно хихикать, а миссис Бэмбридж проводила молодого человека в чайную комнату. Анджела помнила его темные глаза, которые задержались на ней, и то, как сестра пихнула ее прямо в бок и сказала, что нельзя так пялиться. Во время ужина в тот же вечер с лордом Сэйнсбери и его женой ее взгляд постоянно возвращался к двери кухни в поисках этого молодого человека — Макса. К тому времени ей уже удалось выяснить, как его зовут. Он ужинал вместе с миссис Бэмбридж и дворецким ее отца. Они все остались ночевать, она слышала, как ее мать отдавала распоряжения горничной, чтобы в Голубой гостиной постелили гостям, а в маленькой каморке над кухней — их водителю. Анджела сделала вид, что не замечает предостерегающих взглядов своей сестры, и вышла после ужина из дома, якобы пройтись по саду, но на самом деле она высматривала сквозь окна кухни, не появится ли этот шофер.

Ей тогда исполнилось шестнадцать лет. Она была прелестной, богатой и ужасно застенчивой девушкой. За ней никто не ухаживал, ее никто еще не целовал. В общем, было не совсем так, но ей казалось, что это должно выглядеть как-то иначе. Ей не понравилось, как это было. Безумно хотелось вырваться из-под удушающей заботы и опеки собственных родителей, лорда и леди Веймаус, и попасть в Лондон — большой город, чтобы смешаться с толпой людей, бродить по местам, о которых она так много слышала по радио и видела по телевизору. Девушке казалось, что она немного похожа на женщину с обложки журнала «Вог» в местном газетном киоске, Джин Шримптон, хотя мама и не позволила дочери купить этот журнал. Анджела провела много часов у зеркала, пытаясь взбить свои волосы в такую же прическу, и тайком накрасила губы самой бледной губной помадой в тот вечер перед ужином.

— Анджела? — прозвучал голос ее матери в саду. Она обернулась, чувствуя себя преступницей, пойманной на месте. — Становится поздно, — продолжила мать, — иди домой, пока не стемнело совсем.

— Иду! — выкрикнула Анджела. — Я только… покормлю уток, — добавила она и подавила нервный смешок. Утки? Раньше она не проявляла ни малейшего интереса к их хозяйству. Утки были просто частью пейзажа, необходимым элементом сельской обстановки, которая, по мнению ее отца, должна быть у каждого человека, занимающего положение. Анджела вздохнула. В этом-то все дело, это и есть самая серьезная проблема в ее жизни, в их жизни. Ее родители. Они считали, что должны делать то-то и то-то, даже если им этого не хочется. Ее мама, в чем Анджела была совершенно уверена, просто ненавидела деревню и их огромный, стоящий на ветру дом. Она терпеть не могла бродить вокруг в высоких резиновых сапогах с красиво уложенной прической, спрятанной под шарфом. Ей ничего не хотелось больше, чем просто оставаться в Лондоне на каждый уик-энд на их вилле в Кенсингтоне с друзьями — партнерами по бриджу, сплетничая и попивая чай с несколькими каплями джина. Анджела знала все об этих долгих вечерах. Она ненавидела их так же сильно, как и утомительные скучные вечера, проведенные у камина в гостиной деревенского Хэддон-холла.

— Добрый вечер! — неожиданно ворвался в ее размышления мужской голос. От неожиданности она словно потеряла дар речи. Это был он! Макс! Шофер Сэйнсбери. Он стоял по другую сторону ограды.

— О господи, вы напугали меня! — задыхаясь, проговорила девушка, стараясь рассмотреть его лицо в сгущающихся сумерках.

— Простите. Я слышал, вы сказали, что собираетесь накормить уток. — Он вышел из-за ограды и приблизился к Анджеле.

— Да-да. Они здесь внизу возле пруда. Я собиралась… я уже шла к ним.

— И чем же вы собираетесь их кормить? — спросил Макс, глядя на ее пустые руки и улыбаясь. Она покраснела.

— Ох, у меня… у меня есть немного корок и сухарей. Должно быть, я оставила их где-то там. На кухне, — торопливо заговорила Анджела. — Да. Конечно.

Казалось, что он смеется над ней. Она опустила глаза и покраснела еще больше. Макс так смотрел на нее, что ей трудно было выдержать его взгляд. Никто прежде не смотрел на нее так. Пристально и с интересом. Или ей так только казалось? Девушка привыкла к сдержанности своего отца, его манере разговаривать с женой и дочерьми так, как будто бы они были единым целым, его тремя женщинами в одном лице.

— Пойдемте, я провожу вас. Может быть, мы найдем какой-нибудь корм для уток по дороге.

Анджела кивнула. Ей нравилось, как он говорит. Его голос был уверенным, гладким, спокойным, не таким, как у их прислуги в Хэддон-холле. На самом деле трудно поверить, что Макс принадлежал к числу тех, кого ее мама называла «помощниками». Девушка никогда прежде не встречала таких людей, как он. В нем было нечто удивительное, живое и сильное, он выглядел и вел себя так, как будто бы ему совершенно безразлично, что могут думать по этому поводу остальные. Ей это очень нравилось. Макс был именно таким, каким должен быть настоящий мужчина. Она осторожно приобняла услужливо подставленный ей сгиб локтя и вся затрепетала. Потом взглянула прямо в его лицо и улыбнулась. Макс. Больше всего на свете ей хотелось быть рядом с ним.

3

Мадлен Сабо наблюдала за тем, как две девочки-подростки медленно идут вверх по дороге, постоянно останавливаясь, разглядывая что-то в витринах дорогих магазинов. Она следила за ними издали, стараясь не приближаться, ремешки ее школьного ранца волочились по земле у нее за спиной. Ей тоже хотелось иметь такую подружку, с которой она могла бы вместе идти домой из школы, останавливаясь по пути то там, то тут, восхищаясь выставленными в витринах нарядами или туфлями. Она взглянула вниз на собственные туфли — отвратительные, мерзкие туфли, которые кто-то отдал ее матери для Мадлен, — и скривилась. Они были слишком велики для нее, и ее ноги болтались в них. Она подняла голову. Парочка исчезла в одном из магазинов. Мадлен остановилась и посмотрела на часы. Было почти пять часов дня. Мама ждет ее дома с минуты на минуту. Она должна помочь ей приготовить ужин. Мадлен следовало идти совсем в другую сторону, а не следить за двумя подружками из Рэдклиффа — частной школы на углу. Кошки с обрыва — так обзывали мальчишки из школы Мадлен учениц, высовываясь с верхней площадки автобуса номер пятнадцать. Девочки в ответ лишь встряхивали блестящими волосами и еще выше задирали носы перед этими невоспитанными грубыми мальчишками из Короля Георга — громоздкой и отвратительной государственной школы, в которую ходила Мадлен, вернее, вынуждена была ходить.

Она не последовала за двумя девочками, а развернулась и направилась в противоположную сторону, как будто бы ей просто надо было сначала пройти в эту сторону по каким-то делам. Ей очень нравились эти девочки — одна высокая, очень яркая, с густыми вьющимися каштановыми волосами и голубыми глазами и другая — поменьше, рыжеволосая, с длинными прямыми волосами и веснушками по всему лицу. Ей было интересно, как их зовут. Ей нравилась их форма — бордовые юбки, белые блузки и темно-зеленые жакеты зимой, а летом — светло-зеленые рубашки с короткими рукавами. Мадлен мечтала носить подходящую форму, а не просто «светлый верх — темный низ» — правило, к которому никто не прислушивался. Это позволило бы ей избавиться от раздумий о том, что из очень скромного гардероба надеть утром. «Но почему же выбор такой скромный?» — зло вопрошала она себя каждое утро. Потому что она становилась толще. Потому что слишком много ела. Потому что ненавидела свою школу и тех, кто в ней учится. Ей была противна сама мысль о том, что она — одна из многих ничем не примечательных девочек-иностранок. Девочка с неистребимым акцентом, с которым ей никак не удавалось справиться, несмотря на все прилагаемые усилия. Девочка в смешной одежде и с родителями, которые не говорят по-английски. Она обернулась в последний раз и заметила, что две девочки вышли из магазина, в руках у каждой было по пакету. Значит, у них есть деньги, чтобы покупать вещи, с тоской подумала Мадлен. Это была еще одна причина, из-за которой она ненавидела свою жизнь. У ее родителей не было денег. Не то чтобы совсем не было. Достаточно на самые неотложные нужды. Денег хватало на дом, еду и одежду для всех троих — Имре — ее отца, Майи — ее матери и для нее — Мадлен. Мадлен старалась тщательно скрывать от родителей, насколько сильно она ненавидит всю эту поношенную одежду, которую клиенты ее матери, дома которых она убирала, время от времени отдавали ей. Особенно те женщины, которые видели дочь своей уборщицы и восторгались исключительно хорошенькой полной девочкой с длинными темно-русыми волосами и темными карими глазами, пушистыми ресницами и высокими славянскими скулами. Мадлен перестала сопровождать свою мать на работу и помогать ей, после того как одна из хозяек заметила, что девочка слишком выросла. Сколько ей лет, ты говорила, Майя? Четырнадцать? А на вид можно дать все восемнадцать: у нее такая полная грудь и томные глаза. Мадлен отвернулась тогда, потому что лицо ее вспыхнуло от гнева и смущения. Она не виновата в том, что ее грудь неожиданно увеличилась в размерах. Она нисколько не виновата в этом, и даже наоборот. Ей все время приходилось прикрывать грудь руками и желать, чтобы мужчины на автобусной остановке или у прилавка в магазине перестали пялиться на нее. Она ненавидела их. На самом деле в ее жизни и окружении было совсем немного вещей, которые Мадлен любила. Книги. Она любила книги. Книги были ее возможностью укрыться от жизни, сбежать из нее. Она читала все, что попадалось ей под руку на венгерском или на английском языках. Она читала все, что ее родители взяли с собой, когда сбежали на Запад, и все, что смогла найти в домах их венгерских друзей в Лондоне, но этого было мало. Она жадно глотала книги из школьной библиотеки и городской библиотеки, которая располагалась выше по дороге. Ее мама совсем было отчаялась удовлетворить растущие читательские аппетиты дочери, к счастью, одна из ее клиенток — пожилая английская дама, у которой весь дом был набит книгами, разрешила Мадлен «брать все, что ей нравится». В доме миссис Джемисон было достаточно книг, чтобы занять Мадлен на ближайшие три года, с восторгом сообщила Майя своему мужу вечером в тот же день. Они оба вздохнули с облегчением. Бесконечным источником боли и стыда для них оказалось то, что часто они были не в состоянии воспользоваться возможностями, предоставленными Западом, и дать собственному ребенку те преимущества, которых у них якобы не было до эмиграции.