Эйлин Гудж

Сад лжи

Книга первая

Посвящается моим родителям, благодаря которым я живу и мечтаю

Пролог

Жила-была одна бедная вдова. В саду перед ее маленькой избушкой росло два розовых куста. На одном цвели белые розы, на другом — алые. И было у той вдовы две дочери, похожие на те два розовые куста. Одну звали Беляночка, а другую — Розочка.

Из сказок братьев Гримм

Нью-Йорк, 3 июля 1943 года


— Прямо не знаю, — произнесла Сильвия Розенталь, стоя перед высоким зеркалом в позолоченной раме и обращаясь к наблюдавшей за ней продавщице шляпного отдела универмага «Бергдорф». Поправив широкие поля зеленой соломенной шляпы, спросила: — А вы не считаете, что я выгляжу в ней несколько экстравагантно?

— На прошлой неделе в киножурнале «Новости дня» я видела Элеонору Рузвельт точно в такой же, — ответила пухленькая продавщица, добавив траурным шепотом: — Правда, она не была… э-э-э… в положении.

«И чего это все лезут всегда с напоминаниями? Господи, неужели нельзя хотя бы на миг позабыть о том, что меня ждет!» — с раздражением подумала Сильвия.

Она еще раз с сомнением пробежала пальцами по широким полям и тулье в яблочно-зеленых рюшках, и ее раздражение отступило на задний план. «Хорошо бы, чтобы сейчас только Джеральд рядом был. Без него я никогда ничего не смогу выбрать. А если выберу — вдруг ему не понравится?» — пронеслось у нее в голове.

Сняв шляпу, Сильвия внимательно поглядела на свое отражение в зеркале: как часто за годы замужества она становилась в тупик, чувствуя себя недостойной любви Джеральда. Господи, да что же он такое во мне видит, когда говорит, что я самая красивая на свете?

На нее смотрело длинное худое лицо — совершенно заурядное, если бы не глаза. Широкие, цвета бутылки из-под шампанского, а ресницы и брови такие бледные, что их почти не заметно. И выражение постоянного удивления во взгляде.

Помнится, Джеральд как-то сказал ей, что она напоминает ему гравюру сэра Тенниэля, на которой изображена Алиса. Сейчас, глядя на свое отражение в зеркале, Сильвия усмехнулась про себя: «Что ж, возможно, он и в самом деле прав. Ведь иногда я действительно думала, что попала в Страну Чудес».

Оглянувшись вокруг, Сильвия поразилась: подумать только, идет война, а здесь, у «Бергдорфа», все по-прежнему, те же толпы покупателей — для них здесь настоящий рай. Из каменных ваз буквально извергаются тигровые лилии и орхидеи. Изящные французские столики и полукруглые витрины уставлены очаровательной формы флаконами с духами — правда, сами духи теперь всего лишь жалкий эрзац, но все равно приятно. А эти огромные хрустальные светильники, свисающие с мраморного потолка ротонды! Боже, как далеко она ушла от тех времен, когда о покупке шляпки дороже пяти долларов и думать нельзя было. Да, я, как Алиса, провалилась в дыру и очутилась в Зазеркалье.

Завтра у Голдов традиционный прием на открытом воздухе по случаю Дня независимости, и она намерена, как всегда, быть там. Никакая беременность не в силах ей помешать! Натянутые красно-бело-голубые полосатые тенты; жарящееся на решетке над углями мясо, от дымного запаха которого так и текут слюнки; упоительные танцы под музыку Лестера Ланина на огромной открытой веранде, увешанной разноцветными японскими фонариками. Увы, в этом году, однако, их не будет, сказала Эвелин. Понятно, ведь недавно самолет ее младшего брата был подбит возле Окинавы. Так что японские фонарики вряд ли доставили бы Голдам удовольствие.

Окончательно решившись, Сильвия протянула шляпу продавщице.

Пожалуй, все-таки ей больше подойдет темно-синяя шляпа с красной ленточкой. В ее узких полях есть что-то от военной формы. Так, во всяком случае, будет больше соответствовать духу времени. Сильвии непременно хотелось, чтобы Эвелин…

Но что это с ней?

Внизу живота она вдруг ощутила страшную тяжесть, как будто ребенок — ее ребенок — попытался выбраться наружу. Да не попытался, а на самом деле выбирается. Она чувствует его горячее дыхание. Он давит изо всех сил. Боже, тяжесть и не думает отступать! Боль в пояснице, не отпускавшая ее все утро, теперь сделалась непереносимой. Похоже, острия иголок вонзились прямо в копчик!

«Нет-нет, — в ужасе подумала она. — Только не сейчас! Я не допущу, чтобы это произошло здесь!»

Но тут же поняла, что ее мольбы бесполезны.

Глубоко внутри что-то оторвалось. «Как будто лопнула резинка», — мелькнуло в голове у Сильвии. По ногам потекла теплая струйка. Да нет, какая там струйка — целый поток!

Сильвию качнуло, как от сильного удара. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Посмотрев вниз, она так и обмерла от ужаса: по бежевому ковру растекалось темное пятно. Начали отходить воды! Господи Боже мой! Какой стыд! Точно такое же чувство она испытала в школе, когда была ребенком: не смогла удержаться и обмочилась на глазах у всего класса.

Сильвию обдало ледяной волной страха.

Вот он, момент истины. Больше уже невозможно притворяться, что она ждет родов с радостью, даже с восторгом, снова и снова твердя себе: «Это ребенок Джеральда! Он должен быть его ребенком!» Теперь все станет ясно. Холодный кулак страха сжимает горло. «Ребенок может ведь быть и не от Джеральда! Боже милостивый, если это не его… если он будет похож на Никоса?! Черные глаза, кожа кофейного оттенка, курчавые темные волосы…»

Нет-нет. Сейчас нельзя об этом думать. Надо поскорее захлопнуть дверь, чтобы отгородиться от мира!

Пытаясь унять волнение, Сильвия взглянула на себя в зеркало. Теперь на нее смотрела оттуда уже не Алиса, а женщина с одутловатым смазанным лицом и бесформенным оплывшим телом. Неужели это она? На какой-то миг ей показалось, будто она видит какое-то экзотическое животное, плавающее в гигантском аквариуме. Или утопленницу — с водянистым, серовато-зеленого цвета лицом и струящимися по белой шее, подобно водорослям, бледно-рыжими спутанными волосами.

— С вами все в порядке… мадам? — донесся откуда-то из зеленой глубины незнакомый голос.

Обернувшись на звук этого голоса, Сильвия наткнулась на метавшиеся за выпуклыми стеклами очков выпученные от страха глаза рыжеволосой продавщицы («наверняка красится хной»). Клоунские румяна на ее запавших щеках из оранжевых стали кроваво-красными.

Ах, так вот она где. Все еще у «Бергдорфа», в шляпном отделе. Какую же все-таки выбрать шляпу? Зеленую или темно-синюю? Сильвия сняла с подставки на стеклянном прилавке небольшую синюю шляпу с вуалеткой, провела по ней пальцами. Как очаровательны эти сверкающие бисеринки, искусно вшитые в кисею…

— Мадам? — Сильвия почувствовала, как к ее руке прикоснулись толстые пальцы.

Сделав над собой неимоверное усилие, она сумела кое-как устоять под натиском обрушившегося потока.

Она даже не смогла открыть рот, чтобы сказать, что с ней все в полном порядке и нечего беспокоиться.

Но в этот момент в самом низу живота что-то ухнуло — и вверх сразу же поднялась волна, от которой закружилась голова. Какое там в порядке! Ни о каком порядке и речи быть не может. Ей же плохо…

Начали подгибаться колени. Чтобы не упасть, Сильвия вцепилась в край прилавка — на нее в упор уставились картонные головы в шляпах самых разных фасонов. От множества гладких безглазых лиц у нее мороз пошел по коже. Казалось, они обличают ее, словно суд присяжных собрался, чтобы вынести ей приговор: «Виновна!»

Господи, если бы сейчас рядом был Джеральд! Он-то бы уж наверняка знал, что надо делать. Стоило ему лишь поднять бровь, как в ресторане мгновенно появлялся метрдотель. Достаточно шевельнуть пальцем, чтобы из потока машин, будто по мановению волшебной палочки, вынырнуло желанное такси. А в банке? Ему достаточно просто взглянуть — и сразу же клерки, кассиры, контролеры уже спешат выполнить любую его просьбу.

Да, но не сейчас. Об этом Джеральду знать не положено. Слава Богу, что он в Бостоне и раньше завтрашнего дня не вернется… там у него какие-то банковские дела… кажется, что-то насчет военного займа.

Сильвия прижала ко рту ладони, на губах, начинали вскипать пузыри истерического смеха. Подумать только, единственный человек, в котором она в данную минуту так нуждалась, от которого полностью зависела… этот человек не мог быть сейчас рядом, потому что позвать его она не решалась!

Как она могла поступить с ним так, как поступила? Ну как, спрашивается?

Джеральд всегда был для нее лучше всех. Всегда. Всякий раз, когда у нее начинались страшные головные боли, при которых малейший шум вызывал мучительный обвал, камнепад, грозивший разнести череп на куски, Джеральд, дай ему Бог здоровья, начинал двигаться по дому бесшумной тенью и требовал того же от прислуги.

Сильвия вспомнила дни, когда у нее разламывалась не только голова, но и ступни ног, все тело. Тогда не могло быть и речи о том, чтобы позволить себе взять такси — непозволительная роскошь. День-деньской стоишь на ногах в своей клетке, выдавая деньги через зарешеченное окно кассы, а после работы толкаешься в метро, а потом — шесть нескончаемых маршей лестницы, пропахшей тушеной капустой. И так каждый вечер…

А теперь она спрашивала себя, сколько еще ей удастся продержаться, чтобы не упасть. У нее было такое чувство, будто она только что преодолела те самые ступени. Сильвию начал бить озноб. Почему так холодно? По радио говорили вроде бы, что сегодня самый жаркий день за весь год, но, кажется, она не в магазине, а в морозильной камере.

— Вызвать врача? — прорвался к ней, как сквозь слой ваты, голос продавщицы.

— Нет, не на…

Боль в пояснице теперь опоясывает ее тугим жгутом, ледяными волнами растекаясь по всему телу.

Боже, Боже, помоги мне добраться до больницы! Каждую минуту меня могут вынести отсюда на носилках. Я буду лежать в перепачканном платье. И все будут на меня глазеть. Господи, уж лучше умереть!

Сильвия отдернула руку и торопливо прошла мимо прилавка с парфюмерией: тяжелые запахи духов ударили в нос, вызвав внезапный приступ тошноты. Она сумела выйти из магазина, несмотря на то, что тяжелая стеклянная дверь никак не хотела открываться. С трудом продираясь сквозь густой, как сироп, воздух, Сильвия заставила себя пересечь тротуар.

— Больница «Ленокс-Хилл», — выдохнула она, заваливаясь на заднее сиденье.

Через опущенное стекло в кабину ворвался горячий влажный воздух, смешанный с выхлопными газами и испарениями раскаленного асфальта. Однако дрожь по-прежнему не отпускала ее.

Пожилой таксист, не замечая состояния своей пассажирки, начал тихонько мурлыкать модную песенку «Пока мы молоды». Сильвия хотела было попросить его перестать, но поняла, что у нее не хватит сил открыть рот. К тому же она чувствовала себя слишком виноватой.

— Ну как вы думаете, Айк сможет оккупировать Италию, а? Ведь мы же вышибли этих треклятых наци из Египта, правильно?

Да, водитель попался из разговорчивых. Сильвия тупо смотрела на жирную складку в том месте, где его шею стягивает тугой воротник рубашки. Цвет кожи апоплексически-красный, что еще больше подчеркивают курчавящиеся на шее черные волоски.

«Надо бы, наверное, из вежливости что-то ответить», — подумалось Сильвии, но в этот момент она ощутила новый приступ тошноты.

Как только машина начала пробираться сквозь автомобильный поток на Парк-авеню, она снова почувствовала, что низ живота сжало, как щипцами, боль в пояснице превратилась в раскаленный стержень, готовый, кажется, пронзить ее насквозь. Боже! Сильвия сжалась, выгнув спину и чувствуя, как пружины продавленного сиденья врезаются в ягодицы. Чтобы удержать готовый вот-вот сорваться крик, Сильвия изо всех сил закусила нижнюю губу.

Как бы ей хотелось, чтобы сейчас рядом с нею была ее мать: на какой-то миг она даже почувствовала, как ее обнимают округлые крепкие руки. На Сильвию пахнуло запахом эвкалиптовой настойки — мать всегда растирала ею грудь дочери всякий раз, когда ту начинала мучить астма.

— Не плачь, шейненке[1]! — явственно прозвучал в голове Сильвии успокаивающий материнский голос. — Я здесь, доченька. Я тебя не брошу.

Она видит перед собой припухшее со сна Лицо матери, седую косичку, змеящуюся по плечу, старенький фланелевый халат. Видит ее водянисто-голубые глаза, в которых еще мелькает образ маленькой девочки, когда-то игравшей в крокет на травяной площадке за домом — роскошным особняком ее отца в Лейпциге.

Мама, брошенная безвольным мужем, продающая открытки и каталоги в вестибюле музея Фрика за двадцать восемь долларов в неделю и при этом неустанно предающаяся глупым воспоминаниям о той прекрасной жизни, которую она потеряла.