— О, Святое Распятие! Выходит, я тоже тебе по нраву пришелся?

— Люди называют вас Львом, милорд, и говорят, что поступить к вам на службу и служить вам труднее, чем Мэлвэллету.

Фалк надул щеки.

— Да, это так. Ты предпочитаешь дела потрудней, не так ли, малыш?

— Они большего стоят, — подумав, ответил Саймон.

Фалк окинул его одобрительным взглядом.

— Ты, кажется, не такой, как другие мальчики. И не поленился же ты придти в мой замок. Может, уйдешь теперь?

— Я не затем пришел.

— Со мной поладить нелегко, — предостерег его Монтлис.

— Я не искал такого господина, с кем легко поладить.

— Ты думаешь заслужить у меня посвящение в рыцари?

Саймон вспыхнул.

— То, чего я добьюсь, должно быть заслужено мною самим, сэр. Я не ищу покровительства.

— За это ты мне нравишься еще больше. Будешь пажем у моего сына, пока я не найду тебе подходящего дела, да такого, чтоб досадить Мэлвэллету, смотри у меня! Надеюсь, ты доволен?

Саймон преклонил колени.

— Да, милорд. Я буду служить вам верно и хорошо, чтобы благодарность не стала для меня слишком тяжелым грузом.

Монтлис от восхищения хлопнул Саймона по плечу.

— Мудро сказано, мой славный птенец! А теперь иди. И ты, Алан, ступай с ним и вели переодеть его и накормить.

И началась служба Саймона у Фалка Монтлиса…

Глава II

Возмужание

Из пажей Алана он стал пажем самого милорда Фалка, и его одеяние украшали теперь красный и золотистый цвета из герба Монтлиса. Он был чудо как хорош в короткой красной накидке, отделанной золотом и схваченной в талии кожаным поясом. Золотистые чулки, красные башмаки и красный берет, лихо сдвинутый набекрень — таков был наряд Саймона. На нем лежали многочисленные и сложные обязанности, и милорд Фалк ни в чем не делал ему ни малейших поблажек. Спать Саймону приходилось на жестком соломенном тюфяке у порога опочивальни Фалка, да еще рано вставать, а ложиться поздно. Он прислуживал милорду и его супруге за обедом, и каждое утро в десять часов Саймон занимал свое место на возвышении возле кресла милорда и неподвижно выстаивал все то время, пока милорд с гостями трапезничал, или отлучался, но только затем, чтобы выполнять поручения Фалка. Обязан он был выполнять поручения графини и Алана, и целыми днями, бывало, просто разрывался на части, носясь как угорелый, — только бы всюду поспеть.

Шло время, Саймон вырос, еще больше раздался в плечах и окреп так, что немногим удавалось одолеть его в борьбе, дальше и точнее послать в цель стрелу, чем это делал он. И мало кто мог выдержать его удар, устояв на ногах. Однако он совсем не был забиякой и имел нрав скорее даже добродушный. И все же порой, если кто-то пробуждал в нем вспышку холодной ярости, Саймон становился неукротим. В глазах его в такие минуты загорался огонь, заставлявший трепетать даже самых заносчивых и наглых недругов, просивших прошения и пощады, не дожидаясь, пока железные руки Саймона хотя бы коснутся их.

Саймону и самому доставалось немало тумаков и затрещин. Это случалось, когда милорд Фалк пребывал в дурном настроении (что бывало не так уж редко), но полученные удары не лишали Саймона хладнокровия и не пробуждали в нем мстительных чувств. Он смиренно сносил рукоприкладство Фалка, но не кротость и унижение были тому причиною. Это была горестная покорность сквайра или раба, несущего свой нелегкий крест под гнетом чужой превосходящей силы. Еще когда Саймон был пажем, сквайр милорда Ланселот с Черного Острова, надменно помыкал им. Как-то Саймон пропустил мимо ушей приказание Ланселота, и тот нанес Саймону удар, чуть не сбив его с ног. Однако, быстро придя в себя, Саймон обрушил на Ланселота град ударов. Ланселот, бывший на пять лет старше Саймона, покатился кубарем и вышел из потасовки, весь «украшенный» синяками. Узнав об этом происшествии, Фалк произвел Саймона в сквайры прямо в той комнате, где жил Ланселот. При этом Фалк уверял Саймона, что тот больше похож на него, чем Алан, собственный сын милорда.

Однако Саймон нечасто подвергался нападкам своей ровни. Его уважали за уравновешенность и рассудительность, считали настоящим мужчиной, ища его расположения и дружбы. Сам же он никогда и никому в друзья не набивался, не придавая особого значения тому, что думают о нем другие люди, и, казалось, ни к кому не питал теплых чувств, кроме, быть может, Фалка Монтлиса и Алана, к которому относился дружелюбно и в то же время немного насмешливо. Иногда Саймону доводилось видеть своего отца. Это случилось несколько раз, когда Саймон сопровождал Фалка в его поездках в суд, где разбиралось спорное дело между Фалком Монтлисом и Джеффри Мэлвэллетом о владении какими-то земельными участками. Было весьма сомнительно, чтобы Джеффри Мэлвэллет обратил на Саймона свое внимание, но однажды на суде в Бедфорде Джеффри, лениво осматриваясь вокруг себя, неожиданно заметил устремленный на него слишком уж пристальный взгляд пажа своего врага. Этот юнец сидел, опершись подбородком на руки и со спокойной наглостью уставившись на Джеффри, который смерил нахального пажа холодным взглядом, брошенным с высоты величия Мэлвэллета. Но когда их взгляды встретились, какой-то странный блеск в глазах Саймона заставил Джеффри Мэлвэллета сразу же отвернуться, и краска залила его щеки. Саймон же продолжал наблюдать за своим отцом. Нет, вовсе не из желания досадить, а просто потому, что Джеффри был ему интересен и хотелось получше рассмотреть, что за человек его отец. То, что Саймон видел перед собой, было недурно, но особого восторга не вызывало. Джеффри был рослый и стройный мужчина с мягким, вкрадчивым голосом, изысканно одетый и — если верить Фалку Монтлису — гордый и высокомерный, как сам Люцифер. В коротко стриженных волосах Джеффри уже виднелась проседь. У него были такие же, как у Саймона, глаза и такие же густые и прямые брови. А вот губы пухлые и мягко очерченные, совсем не такие, как у Саймона, и лоб гладкий. У Джеффри Мэлвэллета был еще один сын, тоже Джеффри, всего на два года старше Саймона, но Саймон его ни разу не видел.

Во взаимоотношениях между Аланом и Саймоном многое очень быстро переменилось.

Алан подпал под влияние Саймона и был предан ему. Саймон принимал эту преданность и покорность, отвечая на них ненавязчивым покровительством. Они часто играли вместе, и Саймон легко становился первым во всяком спортивном единоборстве, кроме самых безобидных и легких. Игра в шары чаще приносила успех Алану. Другое дело — мяч. Алан с грустью признавал, что ему далеко до Саймона, игравшего обнаженной рукой и наносившего удары с такой убийственной точностью и силой, что Алан охотнее уклонялся от мяча, чем посылал его сопернику ответным ударом. Менее искусным был Алан и в стрельбе из лука, и Саймон, не скрывая легкой насмешки, наблюдал за его тщетными усилиями получше натянуть тетиву, отчего юный Алан так раздражался, что промахивался еще сильнее, чем всегда. Саймон попробовал обучить Алана драться дубинкой с железным наконечником, осторожно пуская ее в ход, чтобы не причинить Алану вреда. Однако Алану, которого никак нельзя было упрекнуть в нехватке смелости, не по душе пришлась столь глубокая и примитивная забава, и обучаться этому искусству он не стал. Алан любил соколиную охоту, травлю дичи, был хорош в подвижных и веселых играх и умело фехтовал. Рыцарские турниры не очень привлекали его, он избегал участия в подобных развлечениях и, оставаясь в четырех стенах, охотнее бренчал на своей арфе и сочинял изысканные романсы, посвященные многочисленным дамам его сердца. Он рисовал, писал стихи и больше всего на свете любил песни трубадуров, сочиненные сто лет назад. Он был любимцем дам и в пятнадцатилетием возрасте уже волочился то за одной из них, то за другой в свите прочих вздыхателей. Саймону это не нравилось и казалось пустой тратой времени.

— Ты был когда-нибудь влюблен? — с томной грустью в голосе спросил как-то Алан Саймона.

Они сидели в комнате под крышей замковой башни, Алан был занят игрой на арфе, а Саймон прилаживал тетиву к своему новому луку.

Не отрываясь от дела, Саймон состроил презрительную гримасу.

— Любовь, любовь! Вечно ты об этом! Не был я влюблен и не знаю, что это такое!

Склонив свою красивую голову чуть набок, Алан прикоснулся к струнам. Тихо прозвучало несколько грустных аккордов. Темные глаза Алана засияли, он улыбнулся.

— Ты не знаешь, что такое любовь? Неужели нет такой девицы, которая волнует твое сердце?

— Нет. И ничего я этого не знаю, — ответил Саймон.

Алан отодвинул в сторону арфу и скрестил свои стройные ноги, приняв удобную позу. На нем была накидка из ярко-синего бархата с отделанными золотом длинными рукавами. Драгоценный камень, сверкающий в мочке левого уха, золотой перстень на пальце, усыпанный самоцветами золотой пояс, схватывающий накидку в талии — как отличалось это убранство от лишенной украшений длинной темно-красной мантии Саймона, высоких башмаков на его ногах… Саймон до сих пор гладко зачесывал длинные волосы от лба к затылку, хотя в моду уже вошла короткая стрижка. Ему было шестнадцать лет, и он уже достиг шести футов росту, имел мощные мышцы, атлетическую спину и железные руки, сильные, как у медведя. Рядом с изящным Аланом Саймон казался гигантом.

Затая улыбку, Алан пристально смотрел на Саймона.

— Мои сестры не так уж плохи на вид, — заметил он, смеясь одними глазами. — Элен, быть может, чуть миловиднее, чем Джоан.

— Миловиднее? — отозвался Саймон, по-прежнему не отрываясь от дела.

— Какая из них тебе больше нравится? — вкрадчиво спросил Алан.

— Не знаю. Никогда не думал об этом.

Саймон мельком взглянул на Алана, и вдруг по его лицу скользнула улыбка.

— Ты допускаешь, что одна из них должна волновать мое сердце?

— А они не волнуют? Ты не чувствуешь ни малейшего сердцебиения в их присутствии?

Саймон натянул новую тетиву, проверяя, хороша ли она.

— Сердцебиения? — переспросил он не сразу. — Какая чепуха! Мое сердце бьется, когда я попадаю стрелой в цель или укладываю соперника на обе лопатки. Или еще когда сокол на охоте нападает на добычу.

Алан вздохнул.

— Ах, Саймон-Саймон, неужели ты такой бессердечный и никогда не влюблялся?

— Говорю тебе, я не знаю, что такое — любовь. Меня это не волнует. Я думаю, все это выдумали чувствительные юнцы.

Алан засмеялся.

— У тебя не язык, а жало, Саймон!

— Если это заставило бы тебя проводить время, как пристало мужчине, а не вздыхать и стонать от любви, было бы совсем неплохо.

— Нет, я не согласен с тобой. Любовь — это все, она дороже всего на свете. Настанет такой день, когда ты поймешь, что я прав.

— Неужели? — съязвил Саймон.

Алан вздохнул.

— Саймон, что у тебя вместо сердца? Не глыбу ли гранита носишь ты в своей груди? Никто для тебя ничего не значит. И я тоже? И милорд? Ты никого из нас не любишь?

Саймон отложил в сторону лук и занялся стрелой.

— Ты похож на хныкающего младенца, Алан, — упрекнул он своего друга. — Чем бы ты хотел быть еще, кроме того, кто ты уже есть?

Алан протестующе простер к Саймону обе руки.

— Это не то, чем бы я хотел быть для тебя! — воскликнул он. — Я отдал тебе мою дружбу, а что взамен дал ты мне? Есть ли у тебя хоть искра дружеских чувств ко мне, Саймон?

Саймон между тем отобрал еще одну стрелу и, почти с нежностью проведя рукой по ее широкому оперению, задумался, глядя на Алана, отчего тот вскочил на ноги, и кровь бросилась ему в голову.

— Для тебя эта стрела дороже, чем я!

— Чепуха, — невозмутимо ответил Саймон. — Как расскажу я тебе о том, что чувствую, когда я сам себя не знаю?

— Мог бы ты сегодня покинуть Монтлис без всяких сожалений? — непременно хотел знать Алан.

— Нет, — сказал Саймон, — но однажды я сделаю это. Я в долгу за то, что нахожусь здесь, потому что за несколько лет научился многому, что необходимо мужчине. И я здесь счастлив, если тебе это угодно знать. Между тобой и мной установилась дружба, а между милордом и мной — согласие. И давай покончим с этой глупой болтовней.

Алан снова сел и обратился к своей арфе. На сей раз струны ее зазвенели резко и нестройно.

— Ты какой-то странный, Саймон, и холодный. Сам удивляюсь, отчего это я так к тебе привязан.

— Оттого, что ты слабохарактерный, — отрезал Саймон, — и оттого, что всякие нежности доставляют тебе удовольствие.

— Может быть, — пожал плечами Алан. — Ты-то во всяком случае не слабохарактерный.

— Нет, — спокойно сказал Саймон. — Я не слабохарактерный и никакой я не странный. Смотри, Алан, если сумеешь, натяни эту тетиву.