Герцог устремил взгляд на потолок. Но, думая о том, как горько, наверное, плачет в этот момент в своих покоях его внучка, он не видел ни прекрасного орнамента, ни херувимов, покачивающихся на грозовом облаке. Старик сердцем чувствовал горе девочки, но ни одна слезинка не увлажнила его глаза. Это внешнее равнодушие уязвило даже его самого. Когда-то давно он был способен растрогаться, как и она, его сердце разрывалось на части при виде произвола и несправедливости, и он был не способен на жесткие требования, даже если потакание слабости наносило ему вред, точно так же, как ослепление Монткрифом наносило непоправимый вред Ромэйн. На мгновение стариком овладела надежда, что от внутренней сухости и бессердечности его могут избавить слезы, но тотчас же эта мысль была отброшена как бесполезная. Когда-то дюк находил облегчение в слезах, но слишком много воды утекло с тех пор. Слишком много горя было в его долгой жизни, и все до одной слезинки испарились. Когда-нибудь Ромэйн поймет, что прав был он, но сейчас он не может разделить с ней ее страдания. Брак с Брэдли Монткрифом разрушит ее жизнь. Он, герцог, не должен этого допустить, даже если придется разбить надежды и сердце Ромэйн.

Глава 2

Скоро все это кончится. Слова эти, произнесенные голосом возлюбленного, странным образом вторглись в сновидения Ромэйн. Просыпаться не хотелось: ей грезилось, как они с Брэдли Монткрифом обмениваются клятвами верности перед алтарем. Она, в благоухающем ароматами платье белого шелка со струящимися по плечам кружевами, протянет руку Брэдли, а он наденет ей на пальчик кольцо. Ромэйн вздохнула. Видение исчезло.

Девушка открыла глаза и оказалась во власти холода и темноты. От усталости слипались ресницы. Как ей хотелось забраться поглубже под теплое одеяло в огромной, но уютной спальне Вестхэмптон-холла и забыться сном, пока Грэндж не отдернет тяжелые занавески, затканные золотом, и солнечный свет не хлынет в комнату.

От постоянной тряски ныла поясница. Неожиданно подушка, на которую облокачивалась Ромэйн, выскользнула, девушка ударилась головой о стенку и застонала.

— Ты не ушиблась? — Стараясь сфокусировать затуманенный взор на очертаниях человека, расположившегося рядом с ней, Ромэйн нахмурилась. Если ее не обманывают глаза… то что делает рядом с ней темной ночью Брэдли и где ее компаньонка?

— Брэдли, где мы?

Несмотря на то что Ромэйн с нетерпением ожидала дня, когда они с Брэдли смогут во всеуслышание объявить о своей любви, было бы крайне опрометчиво позволить бросить тень на свою репутацию добропорядочной девушки безрассудной поездкой без компаньонки, с мужчиной. Замужество… Свадьба… Внезапно ее словно осенило, и девушка, нервно улыбаясь, выпрямилась. Вчера вечером, когда Брэдли предложил побег, ничего более романтичного она и представить себе не могла, но долгая тряска в холодной, продуваемой всеми ветрами карете разрушила прежние иллюзии.

— Скажи, уверена ли ты, что все еще этого хочешь? — донесся до нее шепот Брэдли, как будто он подслушал ее мысли.

— Вполне уверена. — Голос девушки звучал радостно. Усталость была невысокой платой за счастье стать женой Брэдли. — А ты?

— Конечно уверен, — прошептал он, сжал в руке ее детскую ладошку в лайковой перчатке и улыбнулся.

Ромэйн положила голову на плечо возлюбленному. Даже пальто из очень плотной материи — защита от холода — не могло скрыть его завидного телосложения.

— Сии, моя дорогая, я разбужу тебя, когда мы доберемся до цели.

Ромэйн закрыла глаза и замерла, ожидая, когда ею овладеет дремота. Но стоило ей подумать, какой страх за нее почувствует дедушка, когда узнает о ее поспешном побеге, как радостное чувство улетучилось. Но ведь именно дедушка лишил ее возможности выбора, уговаривала сама себя Ромэйн. Она вовсе не желает оставаться в старых девах и превратиться в такое же высохшее и древнее существо, как Грэндж. Если бы дедушка так яростно не противился ее свадьбе с Брэдли, она была бы сейчас дома и они бы мирно обсудили планы на будущее.

Ромэйн любила дедушку каждой клеточкой своего существа. Именно поэтому она оставила ему записку.

Поглядывая из-под широкополой шляпы на Брэдли, она надеялась, что возлюбленный не будет сердиться на то, что она пренебрегла его требованием не оставлять в Вестхэмптон-холле ничего, что могло бы навести на их след. Ромэйн не могла заставить себя покинуть дом, не дав понять его хозяину, куда и зачем она направляется. У старика больное сердце, и счастье внучки не должно принести горе деду. Записочку она спрятала в укромном месте, где гувернантка сможет обнаружить ее только после продолжительных поисков.

— Ты так спокойна, моя дорогая, — прошептал Брэдли.

Девушка оторвала голову от плеча возлюбленного, поправила на себе шерстяную накидку с мехом и стыдливо отвела глаза.

— Все мои мысли — в будущем. — Ромэйн надеялась, что Брэдли не расслышит в ее голосе озабоченности.

Он рассмеялся, и девушка поняла, что беспокоиться не о чем: Брэдли не мог сдержать рвавшуюся наружу радость. Ее с лихвой хватило на них обоих.

— Мы на пороге супружества, — произнес он. — Меня считали мыльным пузырем только за то, что отважился мечтать жениться на внучке герцога Вестхэмптона. Как много людей говорили мне, что ни одна женщина с такими роскошными волосами и голубыми глазами, как у тебя, даже не взглянет в сторону такого жалкого человека, как я. И тем не менее мы здесь, моя дорогая Ромэйн и я.

— Мы остановимся на ночь в Колдстриме? Там есть гостиница?

Брэдли улыбнулся:

— Тебе не надо ни о чем беспокоиться, моя милая. С сегодняшнего дня и до конца дней наших о тебе буду заботиться я.

— Но … мне хотелось знать.

— Зачем?

Вопрос Брэдли привел Ромэйн в замешательство. Раньше ему нравилось до мельчайших деталей планировать их совместную жизнь, и девушка не ожидала, что он уклонится от прямого ответа на простой вопрос. Но тут же она почувствовала болезненный укол совести: любимый был утомлен не меньше, чем она сама.

— Я устала, замерзла, и от долгой езды у меня затекло все тело, — пожаловалась Ромэйн, замечая, что с каждым произнесенным ею словом он хмурится все сильнее.

Глядя в окошечко экипажа, Брэдли пробормотал нечто неразборчивое, и Ромэйн спросила:

— Я ошиблась? Мне показалось, что крестьянин в деревне сказал Скрибнеру, что мы должны добраться до Колдстрима еще затемно. С тех пор прошло больше часа.

— Нас задержала непогода.

Кучер потянул на себя вожжи, и карета остановилась. Возница спрыгнул с козел, и экипаж сильно накренился. Брэдли приподнял занавесочку и высунулся из окна. Порывом ветра в карету нанесло снегу. Брэдли крикнул:

— Скрибнер, далеко еще до Колдстрима?

Продрогший на ледяном ветру кучер достал из-под сиденья фонарь. Приплясывая от холода, он ответил:

— Боюсь, крестьянин, к которому мы обратились, оказался шутником и указал нам неверное направление, мистер Монткриф. Похоже, что эта дорога ведет в никуда. Мы поступим мудро, если повернем назад и вернемся на главную дорогу.

— Хорошо, делай как знаешь, — приказал Брэдли и выругался. Внезапно спохватившись, он принялся горячо извиняться перед Ромэйн: — Извини, дорогая, что так случилось. Будучи так близко к заветной цели, когда я смогу считать тебя своей женой, я прихожу в ярость от необходимости терять каждую лишнюю минуту.

— Мы так долго ждали этого, — мягко заметила Ромэйн. — Вообрази, как сладостно будет обменяться клятвами в вечной любви, когда, наконец, придет желанный час.

Монткриф ухмыльнулся. Длинные тени от тусклого фонаря Скрибнера, прошедшего мимо окошечка к лошадям, исказили лицо Брэдли зловещей гримасой.

— Ромэйн, любить тебя казалось так просто. Скажи мне, что и ты любишь меня, дорогая.

Девушка начала было что-то говорить, но ее слова утонули в крике возницы, предупреждающем об опасности. Выглянув в окошко экипажа, Брэдли оттолкнул Ромэйн. Он выкрикнул приказания кучеру и снова нехорошо выругался. Ромэйн услышала нарастающий топот копыт по промерзшей дороге, предвещающий беду.

— Вывози нас отсюда! — прорычал Брэдли кучеру.

— Возможно, если ты поможешь Скрибнеру… — попыталась вмешаться Ромэйн.

— Замолчи!

Ромэйн изумилась тому, с какой злобой прозвучал окрик. Никогда раньше Брэдли не позволял себе такого обращения с ней. Девушка положила руку на плечо Брэдли, но он стряхнул ее и выглянул в окно, чтобы отдать кучеру следующие указания. Крики Брэдли утонули в шуме разыгравшейся непогоды. Карету дернуло, Ромэйн отбросило в угол экипажа — это Скрибнер пытался развернуть лошадей. Дорога была настолько узкой, что вознице приходилось заставлять лошадей двигаться в нелепом танце — назад и вперед под острым углом. Так Скрибнер пытался развернуть неуклюжую колымагу, чтобы ехать в противоположном направлении.

— Эй, ты, поторапливайся! — крикнул Брэдли, когда Скрибнер, наконец, взгромоздился на козлы.

Скрестив руки на груди, Брэдли проворчал:

— Давным-давно следовало бы прогнать его. Он размазня и приносит неудачу.

— Он старается, Брэдли, — вступилась за возницу Ромэйн, погладила руку Брэдли и вновь была поражена, когда он грубо сбросил ее ладошку.

— Интересно, будешь ли ты защищать этого увальня, когда нас сцапают?

Ромэйн в ужасе зажала себе рот обеими руками: разбойники!

Когда дождь сменился снежной бурей, какие бывают иногда в конце зимы, Ромэйн подумала, что в такую погоду разбойники им не страшны. Теперь же от страха перехватило дыхание, и девушка нервно сжала в кулачке уголок накидки. Наконец, качнувшись, карета двинулась вперед: это Скрибнер кнутом сдвинул лошадей с места. Оставалось только гадать, есть ли шансы уйти от преследователей. Усталые лошади с трудом тащили тяжелый, неповоротливый экипаж, а лошади разбойников были свежи, прытки и резво бежали по свежевыпавшему снегу.

Карета остановилась так неожиданно резко, что Ромэйн бросило вперед. Чтобы не удариться лицом в стенку, ей пришлось вытянуть руки. Боль медленно поднималась от локтя к плечу, и девушка страдальчески поморщилась.

— Брэдли! — крикнула она. — Пусть он правит вперед, скажи ему. Пусть погоняет, прежде чем…

Крик замер у Ромэйн в горле, когда занавеска приподнялась и в окно кареты медленно вполз ствол ружья. Затем показалась голова бандита. Глубоко натянутая широкополая шляпа скрывала от глаз Ромэйн его лицо. Взрыв победного смеха заставил девушку вжаться в угол. Она шарила пальчиками по скамейке, пытаясь нащупать руку Брэдли, но, оторвав взгляд от лица бандита, обнаружила, что Брэдли, подняв над головой руки, всем своим видом демонстрировал капитуляцию.

— Вполне подходящая леди, — проворчал наглый налетчик. Ружейным стволом он приподнял край шляпы Ромэйн и заржал, когда девушка отпрянула в сторону.

— Леди просто прелесть. Ваша жена, сэр?

— Еще нет, — процедил Брэдли сквозь стиснутые зубы.

Ромэйн казалось, что он крепится изо всех сил, чтобы не разразиться бранью в лицо разбойнику. Ей хотелось предупредить возлюбленного, чтобы он сдерживался и не давал волю чувствам. Одно неосторожное слово — и они лишатся жизни.

— Тогда она должна быть очень покладистой женщиной, — продолжал разбойник, говоривший с ярко выраженным акцентом жителя Нижних Земель [2]. — Вы оба пришлись нам очень кстати. Мои мальчики уж было подумали, что в такую ночь никто в путь не тронется, но я им сказал, что наверняка какой-нибудь жирненький англикашка попадется Даффи в лапы. Вы только подтвердили мою правоту.

— Чего вы хотите? — спросил Брэдли.

— Взаимодействия и взаимопонимания, милорд, — и он сдвинул шляпу на затылок, открывая любопытному взору ломаный-переломанный нос. Вдоль левой щеки бежал шрам, вздергивая губы так, что казалось, глуповатая улыбка не сходит с лица разбойника. — Мы объединимся — я и ваша леди.

— Оставьте леди Ромэйн в покое.

— Вы сказали, леди Ромэйн, не так ли? Претенциозное имя для такой женщины, милорд.

Выслушав выпад бандита, Ромэйн изо всех сил сжала кулачки. Она не желает слышать, как ее имя произносят нечистые губы. Однако, как ни хочется бросить в лицо бандиту слова негодования, надо вести себя осмотрительно. И ей, и Брэдли.

— Берите, что вам надо, и убирайтесь! — бросил мародеру Монткриф.

— Да, именно это мы и собираемся сделать.

Ромэйн была сдержанна и холодна, как сталь, и перевела дух, лишь когда ружейный ствол перестал топорщить занавеску. Она насторожилась и прислушалась, надеясь расслышать подтверждения тому, что они не одни на проселочной дороге. Если покажется какой-нибудь путник, разбойники должны будут побыстрее уносить ноги, чтобы меч правосудия не опустился на их немытые шеи.