Джо, думала я, ну что ты за дурак! Ну на что тебе сдалась эта одержимость, ведь она тебя ведет прямиком к беде… к большой беде.

Я остановилась у дощечки, на которой, как я знала, было написано «Частные владения» и говорилось, что те, кто нарушит границу этих владений, будут преследоваться по закону. Таких табличек понатыкали по всему лесу.

— Джо, — прошептала я и тут же испугалась, не слишком ли громко сказала. Я чуточку углубилась в лес и подумала, что это глупо с моей стороны. Лучше мне вернуться домой. Может, он уже там.

Мне представлялись ужасные картины. Вдруг он нашел раненую птицу? Вдруг его поймали с этой птицей? Но если он дурак, зачем же мне-то быть дурой? Мне надо вернуться в домик, залезть наверх и спать. Я ничего не могу сделать.

Но уйти из леса было нелегко, потому что я в ответе за Джо, я должна за ним присматривать. Никогда бы себе не простила, если бы его предала.

И я молилась, чтобы с моим братом не случилось ничего плохого. Мысли о молитве обычно возникали у меня только тогда, когда я чего-то хотела. Я всерьез молилась тогда всем своим существом и ждала, что мне ответит Господь.

Ничего не произошло, но я все стояла и надеялась. Я оттягивала возвращение домой: что-то говорило мне — не будет Джо в домике, когда я туда вернусь. И тут я услышала какой-то звук. Я напряглась, прислушиваясь, — это скулила собака.

— Голубчик! — прошептала я, но, видно, сказала громче, чем думала, потому что мой голос разнесло эхом по всему лесу. Шуршанье травы и кустов, и вот он появился, кинулся ко мне, поскуливая и глядя на меня снизу вверх, словно хотел что-то сказать.

Я опустилась на колени.

— Где он, Голубчик, где? Где Джо?

Пес отбежал чуть-чуть, остановился и посмотрел на меня, и я догадалась, о чем он пытается мне сказать: Джо где-то в лесу, и он меня может к нему отвести. Я пошла за Голубчиком.

Увидев брата, я остолбенела от ужаса. Я неподвижно стояла и смотрела на Джо и на огромный капкан, крепко держащий его ногу. У меня не было в голове ни одной мысли, так велико было моей отчаяние. Джо, Джо попался в запретном лесу, да еще в ловушку, поставленную на человека.

Я попыталась разомкнуть жестокую сталь, но она не поддавалась моим жалким усилиям.

— Джо, — зашептала я.

Голубчик скулил и терся об меня, глядел на меня, призывая на помощь, но Джо был без сознания.

Я изо всех сил разжимала проклятые зубцы, но не могла ничего сделать. Меня охватила паника; надо высвободить брата, пока его не нашли. Если он будет жив, они станут его судить. Сэр Джастин не знает пощады. Если он будет жив! Он должен жить. Я одного только не перенесу — если Джо умрет. Что угодно, только не это, потому что, пока он жив, я всегда могу сделать что-нибудь, чтобы его спасти. Я что-нибудь придумаю.

Ты всегда можешь сделать что хочешь, если хорошенько постараешься — так считала бабушка, а я верила всему, что она мне говорила. И вот теперь, столкнувшись с трудностью, с самой важной задачей, которую мне когда-либо доводилось решать, я ничего не могла сделать.

Мои руки кровоточили. Не зная, как разжать эту ужасную штуку, я пустила в ход все свои силы, и все напрасно. Нужно найти другой выход. В одиночку такой капкан не открыть. Мне нужна помощь. Надо привести бабушку. Но бабушка, при всей своей мудрости, уже старая. Сможет ли она что-нибудь придумать? Она может все, заверила я себя. Хватит терять время. Надо вернуться к бабушке.

Голубчик глядел на меня выжидающе. Я погладила его и сказала:

— Останься с ним, — а потом кинулась бежать.

Я никогда еще не бегала так быстро, но как же долог показался мне путь до дороги! Я все время прислушивалась, не раздаются ли голоса. Если егеря сэра Джастина найдут Джо до того, как я спасу его, это будет ужасно. Я представила, как жестоко обойдутся с моим братом, как его высекут и сошлют на каторгу.

Когда я вылетела на дорогу, из груди моей вырывались звуки тяжелого, словно рыданье, дыхания. Может, потому я и не услышала шагов, пока кто-то чуть не наткнулся на меня.

— Привет, — произнес чей-то голос. — Что стряслось?

Я узнала голос — голос врага, того, которого называли Кимом.

Нельзя чтоб он меня схватил; нельзя, чтоб он узнал, подумала я; но он побежал, а ноги у него были подлинней моих.

Ким схватил меня за руку, повернул к себе лицом и присвистнул.

— Керенса из стены!?

— Отпустите!

— Ты что летаешь в полночь по полям и лесам? Ты ведьма? Ну, конечно, ведьма. А метлу свою ты отшвырнула, услышав, как я приближаюсь.

Я попыталась выдернуть руку, но он не отпускал меня. Его лицо приблизилось к моему.

— Ты чего-то испугалась, — сказал он. — Меня?

Я попыталась лягнуть его.

— Я вас не боюсь.

А потом подумала о Джо в ловушке и почувствовала себя такой несчастной и беспомощной, что на глаза навернулись слезы.

Он вдруг изменил тон.

— Послушай, — сказал он, — я не собираюсь тебя обижать.

Мне показалось, что в человеке, который может заговорить таким голосом, должно быть что-то доброе.

Ким был молод, силен и возвышался надо мной, словно башня. Тут мне пришла в голову мысль: он может знать, как открыть капкан.

Я колебалась, но понимала, что действовать надо быстро. Больше всего на свете я желала, чтоб Джо остался жив; а для этого надо выручать его побыстрее.

Решив рискнуть, я в то же мгновение пожалела об этом, но что сделано, то сделано.

— Мой младший брат попал в беду, — сказала я.

— Где он?

Я посмотрела в сторону леса.

— Он… в капкане.

— Боже правый! — вскричал он, а потом добавил: — Покажи.

Когда я подвела его к месту, навстречу нам кинулся Голубчик. Ким стал очень серьезным. Но он знал, что нужно делать, чтобы открыть капкан.

— Боюсь только, что нам вдвоем не справиться, — предупредил он.

— Должны справиться, — с нажимом ответила я, и уголки его губ слегка дрогнули.

— Справимся, — заверил меня Ким, и я поняла, что все будет в порядке.

Он сказал мне, что надо делать, и мы стали работать вдвоем, но проклятая пружина не желала отпускать своего пленника. Я была рада, ужасно рада, что обратилась к нему за помощью, потому что поняла: мы с бабушкой никогда бы этого не осилили.

— Жми изо всех сил, — скомандовал он.

Я навалилась всей тяжестью на мерзкую сталь, а Ким понемногу отпускал пружину. Глубокий торжествующий вздох, и мы освободили Джо.

— Джо, маленький мой, — шептала я, как тогда, когда он был совсем малышом. — Не умирай, не надо.

Когда мы высвобождали брата из капкана, на землю упал мертвый фазан. Я видела, как Ким бросил на него быстрый взгляд, но промолчал.

— По-моему, у него сломана нога, — сказал он. — Надо с ним поаккуратнее. Будет лучше, если я его понесу.

Он осторожно поднял Джо на руки, и в тот момент я любила Кима, потому что тот был спокоен и ласков, и похоже было, что ему не все равно, что с нами будет.

Ким нес Джо, а мы с Голубчиком шли с ним рядом. Меня переполняло чувство торжества. Но когда мы дошли до дороги, я вспомнила, что Ким не просто из благородных, а еще и друг Сент-Ларнстонов. Может, он тоже вечером охотился с другими; а для этих людей важнее было сохранить птиц, чем жизни таких, как мы.

Я спросила с беспокойством:

— Куда вы идете?

— К доктору Хилльярду. Мальчику немедленно нужна помощь.

— Нет! — в ужасе сказала я.

— То есть как?

— Ну разве вы не понимаете? Он спросит, где мы его нашли. Потом станет известно, что Джо попал в капкан. Они узнают. Разве вы не понимаете?

— Что он воровал фазанов?

— Нет… нет. Он никогда ничего не крал. Он хотел помочь раненым птицам. Он заботится о птицах и животных. Его нельзя нести к доктору. Пожалуйста… ну пожалуйста.

Я ухватилась за его куртку и с мольбой глядела на него снизу вверх.

— А куда же? — спросил он.

— К нам в домик. Моя бабушка все равно что доктор. Тогда никто не узнает…

Он помолчал, и я подумала, что он меня не послушается. Потом Ким сказал:

— Ну ладно. Но по-моему, ему нужен врач.

— Ему нужно оказаться дома со мной и с бабушкой.

— Ты твердо решила сделать по-своему. Но ты неправа!

— Он мой брат. А вы знаете, что они с ним сделают?

— Показывай дорогу, — сказал он, и я привела его к домику.

Бабушка стояла в дверях, встревоженная тем, что мы куда-то подевались. Пока я бессвязно рассказывала ей, что случилось, Ким не произнес ни слова. Он отнес Джо в домик и положил его на пол на подстеленное бабушкой одеяло. Джо выглядел таким маленьким.

— По-моему, у него нога сломана, — сказал Ким.

Бабушка кивнула.

Вдвоем они привязали его ногу к палке. Словно странный сон — Ким в нашем домике слушает распоряжения бабушки. Он стоял рядом, покуда она обмывала рану Джо и втирала мазь.

Когда она закончила, Ким сказал:

— Но я все равно считаю, что ему нужен врач.

— Лучше так, — твердо ответила бабушка, потому что я уже призналась ей, где мы нашли Джо.

Ким пожал плечами и ушел.

Всю ночь мы с бабушкой просидели около Джо и к утру поняли, что он будет жить.


Мы боялись. Джо лежал на одеялах и был слишком плох, чтобы о чем-нибудь волноваться, но мы волновались. Заслышав шаги, мы всякий раз вскакивали, боясь, что пришел кто-нибудь за Джо.

Мы потихоньку говорили с ней об этом.

— Бабушка, — доказывала я, — разве я неправильно поступила? Он оказался там, такой большой и сильный, и потом я подумала, что он знает, как раскрыть капкан. Я боялась, бабушка, боялась, что мы не сможем вызволить Джо.

— Ты правильно сделала, — успокаивала меня бабушка Би. — Если бы наш Джо провел всю ночь в капкане, он мог умереть.

Мы замолчали глядя на Джо, прислушиваясь, нет ли шагов.

— Бабушка, — сказала я, — ты думаешь, он…

— Как знать.

— Он кажется мне добрым, бабушка. Не таким, как другие.

— Он и впрямь кажется добрым, — согласилась бабушка.

— Но он друг Сент-Ларнстонов, бабушка. В тот день он был там, у стены. И дразнил меня, как все.

Бабушка кивнула.

Шаги около домика. Стук в дверь.

Мы с бабушкой побежали открывать одновременно.

Перед нами стояла, улыбаясь, Меллиора Мартин. Она выглядела очень хорошенькой в своем белом в розовато-лиловую полоску льняном платьице, белых чулочках и черных башмачках с пряжками. На руке у нее висела плетеная корзинка, прикрытая белой салфеткой.

— Добрый день, — сказала Меллиора своим нежным высоким голосом.

Ни я, ни бабушка не ответили ей; от облегчения мы не могли произнести ни слова.

— Я узнала о несчастье, — продолжала Меллиора, — и принесла вот это для больного.

Она протянула свою корзинку. Бабушка взяла ее и спросила:

— Для Джо?

Меллиора кивнула.

— Я встретила сегодня утром мистера Кимбера. Он сказал мне, что с мальчиком произошло несчастье, когда он лез на дерево. Я подумала, может, ему понравится это…

Бабушка сказала небывало кротким голосом:

— Благодарствуйте, мисс.

Меллиора улыбнулась.

— Надеюсь, он скоро поправится. До свидания.

Мы стояли в дверях, глядя, как она уходит по дорожке, потом, не говоря ни слова, внесли корзинку в домик. Под салфеткой были яйца, масло, половина жареного цыпленка и каравай домашнего хлеба.

Мы переглянулись с бабушкой. Ким не скажет. Нам нечего бояться.

Я молча вспоминала о своей молитве там, в лесу, и о том, как, казалось, само провидение послало мне помощь. Я не упустила возможность; риск был очень велик, но я выиграла.

Вряд ли в моей жизни была минута счастливее; и, размышляя о том, чем я обязана Киму, я сказала себе, что никогда этого не забуду.

Джо поправлялся медленно. Он часами лежал на одеяле со своим Голубчиком, ничего не делая и не говоря ни слова. Долго не мог он ходить, а когда пошел, выяснилось, что он останется хромым.

Джо почти ничего не помнил о капкане; только тот ужасный миг, когда шагнул в него, услышал громкий щелчок и хруст собственных костей. К счастью, он быстро впал в забытье от боли. Без толку было бранить его, говорить ему, что сам во всем виноват.

Но в течение долгих недель у него не возникало никаких желаний. Он оживился, только когда я принесла ему кролика с раненой лапкой. Ухаживая за кроликом, он обретал силы, и стало похоже, что к нам возвращается наконец наш прежний Джо. Я поняла, что отныне мне придется следить, чтобы с ним рядом все время было какое-нибудь живое существо, за которым можно ухаживать.


Наступила зима — суровая зима. Здесь, вдали от побережья, зимы всегда суровее, чем около моря, но все равно в Корнуолле обычно зимой не так уж холодно. Но в тот год вместо привычных южных задули северные и восточные ветры, неся вьюги и метели. Шахта Феддера, где работало большинство жителей поселка, не выдавала на-гора столько олова, как раньше, и пошли слухи, что через несколько лет ее станет невыгодно эксплуатировать.