Мара, 19 января в 17:31:

Прости, что давно не писал. У меня было не самое простое время.

Мара, 19 января в 17:32:

Весной у меня будет выставка. Очень надеюсь, что к апрелю ты вернешься в Москву. Сказать по правде, ты единственный человек, которого я хочу видеть.

Мара, 19 января в 17:33:

Я часто вспоминаю о дне нашей первой встречи. Все, о чем я тогда думал, было связано с водой: пойду ли я на дно или попытаюсь переплыть эту реку. Узкая Яуза казалась мне непреодолимым препятствием, отделявшим меня от моей мечты. Я не мог тогда знать, что чудом попаду на другой берег. И так уж вышло, что цена этого чуда оказалась слишком высока.

Мара, 19 января в 17:35:

Все слишком запуталось, и теперь я не знаю, хочу ли я этого на самом деле. Но и отказаться я уже не могу. Выходит, что выставка, о которой я так давно мечтал, не принадлежит мне самому. Она должна быть посвящена дорогим мне людям. Тем, кого я уже потерял, и тем, кого еще можно спасти. Я говорю о себе самом и о тебе, Лиза.

Мара, 19 января в 17:37:

Однажды ты помогла мне, а теперь и я постараюсь сделать то же самое для тебя. Я хочу рисовать для тебя. И для тебя я постараюсь написать свою лучшую работу.

Мара, 19 января в 17:39:

Не пропадай насовсем, Лиза. Помни о нашем обещании. Надеюсь, что мы скоро увидимся.

Ответ от нее не пришел — ни через день, ни через неделю. Она не появлялась в сети, и сообщения Мары долго оставались непрочитанными.

~ ~ ~

Несколько раз Молохов навещал Лизу в областной больнице и приносил цветы.

Хотя за время своих визитов Молохов ни разу и словом не обмолвился о случившемся, Лиза была уверена, что именно он вытащил ее из воды. Наверняка Молохов проследил за ней от самого санатория — как иначе он мог так быстро подоспеть ей на помощь?

Во всяком случае, одно она знала наверняка: именно Молохова она увидела на берегу в ту секунду, когда лед под ней треснул. Дальше все было очень смутно, но перед тем как потерять сознание, ей показалось, будто ее лечащий врач, стремительно скинув верхнюю одежду и халат, нырнул в реку и, превратившись в огромную бесформенную тень, на огромной скорости пронесся где-то под водой. А потом снизу ее обхватили огромные щупальца и подняли над рекой — так легко, словно она весила не больше, чем полый пластмассовый манекен…

Ей так и не удалось спросить Молохова об этом напрямую. Впрочем, едва ли он стал бы раскрывать ей всю правду.

Первая неделя выздоровления далась ей нелегко, она почти не могла говорить из-за тяжелого воспаления легких. И только к концу второй недели, когда она все еще надеялась, что ей хотя бы частично удастся вернуть зрение, наконец решилась спросить Молохова о своем будущем.

Врач отвечал каким-то совершенно непривычным для него голосом — тихим и усталым. Будто бы Молохов разом постарел на пару десятков лет. Поэтому Лиза была даже отчасти рада, что не может видеть его лица.

— О полном восстановлении зрения говорить пока рано, — сказал Молохов, выдержав паузу. — Тяжелое осложнение после пневмонии — это не шутка. Впрочем, возможно, однажды зрение частично и вернется. Хотя я бы на это не рассчитывал.

Лиза кивнула. Ей стоило большого труда, чтобы не заплакать.

— Все теперь зависит от врачей, — тихо продолжал Молохов. — И, конечно, от тебя самой. Тебе нужно бороться, Лиза. Бороться изо всех сил.

— Я понимаю.

Лиза почувствовала, как Молохов присел на край кровати и поправил ее одеяло.

— И вот еще что — в санаторий ты уже не вернешься. Когда поправишься, родители заберут тебя домой.

— Домой? — непонимающе переспросила Лиза.

— Да, домой, в Москву. Назад к твоим маме и папе. Я… больше не твой лечащий врач, Лиза. — Он вздохнул и, помолчав, неуверенно добавил: — Они очень по тебе скучают.

— Это правда?

— Конечно. Разве может быть иначе? Ты всех нас страшно напугала.

— Простите, я правда этого не хотела.

— Теперь все это не важно, — сказал Молохов, махнув, наверно, рукой; она ощутила, как помрачнел его голос. — Я знаю, что ты не из тех, кто станет таким образом привлекать к себе внимание… И все же я должен спросить тебя, Лиза. Постарайся ответить честно: ты собиралась пойти в воду?

— Нет, — тихо ответила она. — Думаю, я вернула один старый долг… И в тот момент я увидела над водой кое-что странное.

— Понимаю… Иногда над рекой может примерещиться нечто… нечто…

Молохов не договорил. Они помолчали.

В непроницаемой темноте перед невидящими глазами Лизы плавали мурены и осьминоги. К этой черноте, словно поднявшейся на поверхность с самого дна Марианской впадины, так просто было не привыкнуть. «Возможно, к этому вообще невозможно привыкнуть, — печально подумала Лиза. — Я уж точно никогда не смогу».

За окном бессмысленно заголосили вороны, и от их далекого и непонятного разговора палату затопила нестерпимая тоска.

— Я хочу вас попросить о последней услуге, если можно.

— Конечно, Лиза, — отозвался Молохов. — Все что угодно.

— Где-то на столе лежит мой смартфон. Пароль: «2356». Можете посмотреть, не пришло ли мне новых сообщений?

Молохов послушно потянулся за лизиным телефоном, разблокировал его и открыл список оповещений.

— Есть несколько, — сказал он. — От Мары Агафонова… Я его помню. Приятный молодой человек. Хотя и несколько замкнутый… верно?

— Пожалуйста, вы можете прочитать мне вслух?

— Хорошо.

Молохов начал читать. Когда он закончил, Лиза попросила его перечитать их еще раз. А потом еще.

За окном все еще кричали вороны, но Лиза уже не слышала их. Вслушиваясь в слова своего теперь уже бывшего лечащего врача, она видела перед собой бледноватое лицо Мары, его беспорядочные темные волосы, его поношенную куртку и смешную шапку. Его улыбку и его длинные пальцы, нежно касавшиеся ее губ…

Когда они попрощались, и Молохов вышел из палаты, — она отчаянно вслушивалась в ритм его шагов, но не могла уловить в нем прежней резкой уверенности, — оба уже знали, что это была последняя их встреча.

Оставшись в одиночестве, Лиза повернулась на бок и позволила себе заплакать. Она была уверена, что Молохов пожертвовал ради нее одним из трех своих сердец.

~ ~ ~

Очень быстро Маре пришлось смириться с тем, что ни одна из его картин не попадет на выставку. Куратор ясно дал это понять. Он воздержался даже от просмотра, объяснив это тем, что не станет тратить время, чтобы объяснять, почему «гиперреалистичная картина в раме давно уже находится вне дискурса современного актуального искусства». Он прислал Маре короткое голосовое сообщение:

— Проще говоря, никому это уже не интересно. К тому же сугубо личное высказывание неизвестного художника — это полный провал. Если уж ты не можешь придумать актуальное содержание, то выбери хотя бы оригинальную форму.

Тогда Мара наивно решил, что все что ему остается — это перенести сюжет своей последней картины прямо на стену. Хотя сам Мара не мог понять, почему же классическая картина так безнадежно устарела, он подумал, что в конце концов действительно не разбирается в трендах современного искусства, и просто смирился с положением дел, отказавшись от холста и рамы.

В начале февраля он приступил к работе, каждый день проводя по семь-восемь часов в отведенном ему углу на «Винзаводе». А в свободное время он бесцельно бродил по берегу Яузы, размышляя над своим проектом, или пил дешевое вино в мастерской. За долгое время это была его первая весна, которую он не проводил взаперти.

В будние дни он старался ночевать там же, в мастерской, когда на «Винзаводе» было мало посетителей, которые очень уж любили заглянуть в полупроходной зал и своим любопытством отвлечь его от работы.

К началу марта Мара убедился в том, что одного угла ему будет недостаточно, и выпросил-таки у куратора в свое распоряжение половину дальней стены. К его удивлению, тот, пусть с усмешкой, но все же согласился. Вероятно, Маре удалось поймать его в хорошем расположении духа.

— Если уж тебе так нравится рисовать обои, то пожалуйста, — сказал куратор снисходительно.

Может быть, он успел внутренне смириться с твердолобостью Мары или же его убедил фанатизм молодого художника, практически поселившегося на заводе, — но, так или иначе, по мере того, как дальняя стена медленно заполнялась краской, неуверенность куратора в способностях Мары постепенно сходила на нет. И другие художники, сперва посматривавшие на Мару искоса и явно шептавшиеся у него за спиной, со временем также прониклись к нему некоторым уважением — хотя бы потому, что он сознательно выбрал самый трудный путь из возможных.

Но несмотря на это, с течением дней Мара все больше замыкался в себе. Каждый день он проверял, не ответила ли Лиза на его сообщения. Но ответ все не приходил, и к концу марта Мара впал в полное и беспросветное уныние.

Лишь в самый последний момент — ночью перед открытием — Мара определился с названием для своей работы. В действительности же ему не пришлось ничего придумывать. Он знал его давно — с того дня в санатории, когда Лиза рассказала ему о секции плавания.

Глава 21. Секция плавания для пьющих в одиночестве

2017, весна.

Выставка продолжалась почти месяц, до конца апреля. Под нее было отведено двенадцать залов, в которой в общей сложности было представлено больше пятисот работ от двадцати молодых художников. Но из множества реди-мэйдов, абстрактных скульптур, диджитал-артов и видеоинсталляций особенно выделялась, пожалуй, расписанная красками стена в глубине одной из небольших проходных комнат.

И хотя работа находилась в своеобразном закутке, рассчитанном на быстрый осмотр, заходившие сюда посетители, как правило, задерживались перед «Секцией плавания для пьющих в одиночестве» — монументальной картиной никому не известного Мары Агафонова, затягивавшей зрителя в атмосферу туманного утра на берегу большой тихой реки.

На первом плане была девушка в платье с каплями крови, с короткими, торчавшими во все стороны волосами; она стояла по колено в воде. Во взгляде ее больших карих глаз отражались яркие полумесяцы, из-за чего этот взгляд казался пронзительным и вместе с тем совершенно пустым. Позади нее река делала крутой поворот, унося течением десятки трупов. Сквозь туманную завесу на горизонте виднелись силуэты подъемных кранов и высотных домов, в воздухе между ними плавали расплывчатые тени морских чудовищ. На дальнем берегу реки угадывалась старая деревенская церковь. Над ней поднимались клубы черного дыма из труб крематория; утекая ввысь, этот дым принимал форму огромного яйца, вокруг которого, сбившись в стаю, парили вороны. И лишь в углу сквозь свинцовые тучи, как слабая надежда на мимолетное счастье, светил идеально ровный красный круг, словно случайно залетевший из Страны восходящего солнца.

Посетители сбивались в толпу перед стеной, чтобы рассмотреть в подробностях все детали. Это скопление привлекало других любопытных посетителей, из-за чего в узком коридоре то и дело образовывался затор. Спустя несколько дней, когда стало понятно, что поток людей не собирается прекращаться, а только растет, организаторам пришлось поставить дополнительные ограждения и контролировать проход, пропуская посетителей в зал небольшими группами. Такое решение немного освободило доступ к другим экспонатам выставки, хотя и создало приличную очередь для тех, кто непременно хотел увидеть «Секцию плавания для пьющих в одиночестве».

В середине апреля небольшая статья о работе Мары Агафонова появилась в журнале «Гараж», благодаря которой интерес к картине не ослабевал до последнего дня выставки, собирая в тесной комнатке по несколько тысяч человек в сутки.

~ ~ ~

После закрытия Мара сидел на полу в опустевшем зале и пил вино из пластикового стаканчика. Со стены на него смотрела Лиза. Больше недели он работал над ее лицом. Теперь он уже никогда не сможет его забыть.

Мара был уже настолько пьян, что не мог самостоятельно подняться с пола.

Когда куратор подошел к нему, то услышал шепот — Мара разговаривал сам с собой:

«Ты будешь бороться?.. Даже если тебя потащит в пещеру бешеный медведь?…Если планету захватят осьминоги и сделают тебя своим рабом?»

Куратор положил руку Маре на плечо, но Мара как будто не почувствовал прикосновения.

— К тебе пришли. Какая-то девушка. Говорит, ты ее знаешь.

Только теперь Мара поднял на куратора глаза и с трудом спросил:

— Лиза?

Куратор пожал плечами.

— Я не знаю. Но она хочет тебя видеть. Говорит, что должна посмотреть на твою картину… — Он замялся. — Только вот мне показалось, что она слепая.