— Ангел Гавриил, — нежно сказала она.

На ней была светлая, подбитая мехом накидка с капюшоном, который покрывал голову. Она выглядела неописуемо красивой в отражающемся от снега свете. И полной достоинства. Но она осторожно легла на снег рядом с его ангелом и, опустив глаза, неторопливо и аккуратно сделала своего собственного.

Он так любил ее, что хотел выть на луну. К тому же он боялся и колебался. Неужели сейчас рядом с ним была его покорная жена?

Или на самом деле она была подавляемой дочерью не имеющей чувства юмора тиранши, готовой вырваться на свободу, как бабочка из кокона? Не пролетит ли она мимо него, когда расправит свои крылья?

— Ах, — сказал он, когда она поднялась на ноги, — какой изящный ангел. Я думаю, это ангел-хранитель. Ангел Джереми. А может, и мой.

Она посмотрела на него и улыбнулась, и затем подняла глаза к небу.

— О, смотри, — сказала она, — облака рассеиваются. Смотри, какое чудо.

Светила почти полная луна, и внезапно оказалось, что небо все усыпано звездами. Сегодня вечером они выглядели необычно яркими, возможно, потому что он был в деревне, а не в Лондоне, как обычно.

Одна звезда особенно привлекла его внимание. Он шагнул к Элизабет поближе и указал рукой на эту звезду.

— Полагаю, что волхвы все-таки находятся в пути, — произнес он.

— Эдвин, — тихо спросила она. — У тебя когда-нибудь было такое прекрасное Рождество?

Звук его имени на ее устах согрел его. Нет, у него никогда не было Рождества или момента прекраснее. Если он задержит дыхание, сможет ли задержать это мгновение этот момент навсегда?

— Нет, — ответил он ей.

Он хотел положить руку ей на талию, привлечь к себе и, возможно, произнести — с опозданием на год, но лучше поздно, чем никогда, — слова, идущие от сердца, столь трудные для человека, который большую часть своей жизни говорил на сухом языке бизнеса и торговли. Но Элизабет повернулась к нему, прежде чем он смог осуществить свое намерение, и в полутьме он мог видеть, что ее тело было напряжено, а выражение лица было взволнованным.

— Возьми нас с собой, — сказала она. — Когда поедешь в Лондон, возьми нас с собой.

Эти слова прозвучали так неожиданно и были так желанны для него, что он какое-то время просто молча таращился на нее.

— Зачем?

Она пристально посмотрела на него, все еще напряженная, прежде чем закрыть глаза и отстраниться от него.

— Ты нужен Джереми, — сказала она.

Снова повисла длительная пауза, в течение которой он никак не решался задать вопрос, ответ на который мог разрушить его вновь обретенную хрупкую мечту. Как нерешительно и глупо он вел себя со своей женой — это так отличалось от его поведения во всех других аспектах жизни. Но она ответила на вопрос прежде, чем он успел задать его.

— Ты нужен мне.

— Правда? — Его сердце готово было разорваться от переполнявших его эмоций.

— Эдвин, — порывисто сказала она, и ее голос оборвался, она все еще не смотрела на него, — я должна была сказать «нет». Даже притом, что мама и папа отчаянно нуждались в деньгах, я не должна была соглашаться покупать для них отсрочку ценой твоей свободы и счастья. Но я встретила твоего отца и чрезвычайно полюбила его, и я знала, что он действительно хотел, чтобы я стала твоей женой. И поэтому я убедила себя, что ты тоже хочешь этого. Но это было эгоистично с моей стороны. Я думала, что смогу оставить позади холодный мир без любви, в котором я выросла, и стать частью теплого, наполненного радостью мира твоего отца. Вместо этого я на корню загубила любую радость, которая, возможно, была бы у тебя в жизни. Я так сожалею. Но позволь нам поехать с тобой домой, и я попробую…

Он крепко схватил ее за руку, и она умолкла, когда он повернул ее к себе и пристально посмотрел на лицо жены, залитое светом луны и рождественской звезды.

— Элизабет, — сказал он, — это я разрушил твое счастье, забрав тебя из привычного мира только потому, что знал, что мой отец умирает, и не мог отказать ему. Я презирал себя за то, что согласился на эту сделку, когда ты, должно быть, мечтала об ослепительной партии с титулованным джентльменом из высшего света, с кем-то равным по положению. Все, что я мог придумать, после того как умер мой отец, — это привезти тебя сюда, в дом, который, по меньшей мере, подходил по размеру и великолепию, и освободить от меня и моего мира. И все же теперь ты хочешь вернуться ко мне?

Она кусала губы.

— И ты не презирал меня?

— Презирал? — Он обнял ее и привлек ближе. — Элизабет, я по уши влюбился в тебя, как только впервые увидел. Я пытался… относиться к тебе сдержанно и с уважением. Я надеялся, что после того как ты привыкнешь… Но ты, казалось, окаменела. А затем умер мой отец.

Когда она подняла руку в перчатке, чтобы прикоснуться к его щеке, он увидел, что она дрожала. Он также мог видеть звезды, которые отражались в ее глазах.

— Эдвин, — прошептала она, — я думала, что ты презираешь меня. Я так сильно хотела брака с тобой, именно с тобой — сыном своего отца. Вы были моим шансом сбежать от той жизни, которая никогда мне не нравилась, и я была так очарована вами, когда впервые увидела. Но когда ты ничего не сказал о любви или привязанности после нашей свадьбы, и был со мной так… почтителен, я подумала, что ты презираешь меня.

— Мы были такими идиотами, — сказал он, прижав ее руку к своей щеке. Он усмехнулся. — Я думал, что это касается только меня, но оказалось, что ты не лучше. Я знаю так не много о том, как доставить удовольствие женщине, Элизабет, особенно женщине, которую люблю.

Внезапно ее глаза стали еще более яркими, и он знал, что они наполнились слезами.

— Ты знаешь, — сказала она, — сегодня был самый счастливый день в моей жизни — видеть, как ты улыбаешься и смеешься, видеть, что ты держишь Джереми, получить твой поцелуй под омелой, и…

Она резко умолкла и вновь прикусила губу. Эдвин повернул голову и поцеловал ее ладонь в перчатке.

— Я научу тебя получать удовольствия от того, что происходит на нашем брачном ложе, Элизабет, — сказал он. — Я обещаю. Только дай мне время. Я должен узнать, что тебе нравится.

— Ты доставил мне удовольствие. — Она отвела руку от его щеки, чтобы обнять его за плечи. Она внимательно всматривалась в его лицо. — Ты доставил мне удовольствие, Эдвин. Я думала, что умру от удовольствия. Но я не показала этого, не так ли? Возможно, мне следовало это сделать. Мама сказала мне перед нашей свадьбой, что я всегда должна лежать неподвижно и молиться, чтобы это поскорее закончилось. Но сегодня вечером я не хотела этого. Я молилась, чтобы это никогда не кончалось. Ты доставил мне удовольствие Эдвин. И еще какое!

Он довольно рассмеялся, схватил ее в объятия и крепко прижал к себе, а затем громко рассмеялся, и она присоединилась к нему.

— Я должна сказать тебе, — поведала она, — что поговорила с мамой и просила ее с отцом покинуть Уайлдвуд после Рождества. Даже если я останусь здесь одна с Джереми, я буду более счастлива без влияния матери. Я хочу быть твоей женой, даже если буду видеть тебя только раз в год.

Он еще крепче прижал ее к себе.

— Милая моя, — сказал он. — Любовь моя, я не позволю тебе исчезнуть из поля моего зрения больше чем на день, и тот будет слишком длинным для меня.

Она откинула голову и улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ, а затем наклонился и поцеловал ее. На сей раз не было никаких зрителей, как это было в гостиной перед чаем, и не было никакого беспокойства или неуверенности, как было в спальне. На этот раз была лишь любовь, которую можно было разделить открыто и радостно. И знание, что даже после Рождества их ждет совместное будущее, будущее, которое подарит новый год, новую весну и новую надежду.

Когда он поднял голову, они вновь улыбались друг другу. Дом — их дом, дом который его отец приобрел для него, действительно прекрасный дом — стоял позади нее на вершине заснеженной лужайки. Мысленно он мог видеть грубо вырезанную рождественскую сцену позади темных окон гостиной. И он точно знал, за каким окном в тепле и безопасности в своей кроватке спал Джереми. Их сын.

Небо над ними было залито лунным и звездным светом, а рождественская звезда мягко светила прямо над их головами — или так только казалось.

— Должно быть, уже перевалило за полночь, — сказал он, его руки покоились на ее талии, а ее руки обвивали его за шею. — Счастливого Рождества, милая.

— Счастливого Рождества, Эдвин, — сказала она.

— Не знаю, как ты, — сообщил он, усмехаясь, — но я чертовски замерз. Чья была идея идти на улицу?

Она улыбнулась в ответ сияющей улыбкой, которая осветила ее красоту.

— Это была самая замечательная идея в мире, — сказала она. — Я увидела рождественских ангелов и рождественскую звезду и впустила всю любовь и радость Рождества в мое сердце и в мою жизнь. Но я определенно замерзла, — признала она.

— Тогда, пожалуй, нам следует вернуться в постель, — сказал он, — и посмотреть сможем ли мы согреть друг друга.

Даже в лунном свете он знал, что она покраснела. Но она не переставала улыбаться и вглядываться в его глаза.

— Да, — сказала она. — О да, Эдвин. Давай так и поступим.

Рождественская звезда проливала свой сияющий свет на Уайлдвуд еще долго после того, как они вошли в дом и согрели друг друга, занимаясь любовью, и заснули, не размыкая объятий, под смятыми простынями.