— Что-нибудь случилось дома? — встревоженно спросил он.

— У нас были два детектива и спрашивали насчет баронессы Годенхаузен, а потом увезли с собой фрейлейн Рети.

Николасу пришли сразу же в голову ужасные предположения о том, что Алекса замешана в убийстве Годенхаузена: возможно, она подговорила Дмовски застрелить его; а что еще хуже, сама его застрелила.

— И куда же они увезли госпожу?

— Наверное, в Полицай-президиум. Видимо, она должна там им что-то рассказать. Она такая миленькая и уж никак ничего плохого сделать не может, правда ведь?

Николас заставил себя улыбнуться.

— Конечно нет, Мария. — Он погладил ее по руке. — Возвращайтесь теперь домой, чтобы там кто-нибудь был, когда госпожа вернется. Рети, вообще-то, девичья фамилия госпожи баронессы.


В Полицай-президиуме Николаса направили к комиссару Ванновски. В прихожей перед кабинетом комиссара его ждал молодой человек, который представился как помощник комиссара Штауб.

— Боюсь, что вам придется подождать, господин капитан. Комиссар сейчас занят, но он вас немедленно примет, когда уйдут господа, которые сейчас у него.

— Мне сказали, что сюда якобы привезли мою свояченицу. Она все еще здесь?

— Об этом вам лучше спросить у комиссара, господин капитан.

Ждать Николасу пришлось довольно долго.

Когда дверь в кабинете комиссара наконец открылась, он увидел там человека высокого роста, по-видимому комиссара, который провожал генерала фон Цедлитца и его супругу. Она первая, побледнев и поджав губы, узнала Николаса.

— Ах, так вы тоже здесь. Это меня совсем не удивляет, — язвительно сказала она.

Николас смутился, но затем вытянулся и приветствовал супружескую чету. Генерал ответил на приветствие сдержанно и корректно: — Добрый день, господин фон Каради. — По-видимому, он был полон решимости помешать своей жене устроить сцену. Иметь в семье случай убийства само по себе было достаточно прискорбно, не хватало только еще и скандала.

Он протянул Николасу руку.

— Мы давно не виделись, насколько я припоминаю, еще с осенних маневров. — Он бросил Розе властный взгляд, и она неохотно протянула Николасу руку для поцелуя. Правила приличия, принятые в обществе, были соблюдены — семейство Цедлитц удалилось.

— Извините, что заставил вас так долго ждать, господин капитан, — сказал Ванновски. — Чем я могу быть полезен? — Он вел себя так, как будто не догадывался о причине визита.

Николас перешел прямо к делу.

— Почему сегодня была арестована моя свояченица, баронесса фон Годенхаузен?

Ванновски удивленно поднял брови.

— Вот как, госпожа баронесса ваша свояченица? Я задавался вопросом, в каких отношениях вы с ней могли бы состоять, когда мне доложили, что вы поселили в меблированную квартиру госпожу фон Годенхаузен под фальшивым именем…

— Под ее девичьим именем, — уточнил Николас.

Ванновски кивнул, соглашаясь:

— …и ежедневно посещали. Вы часто оставались там ночевать и оплачивали ее проживание. Так, оказывается, она ваша свояченица. Это все объясняет. Вы просто считали ее своей родственницей, я правильно понимаю?

Николас подавил нарастающий гнев.

— Я здесь, потому что хочу получить от вас информацию, господин комиссар, а совсем не затем, чтобы давать справки.

Ванновски успокаивающе улыбнулся.

— Уважаемый граф Каради, пожалуйста, даже на секунду не допускайте, что я хотя бы как-то пренебрегаю вашим дипломатическим статусом. Место содержания находящейся под подозрением персоны полиция, как правило, не сообщает, но для родственника я, естественно, могу сделать исключение.

Николас не слышал дальше ничего, кроме слова «под подозрением», и спросил:

— В чем же ее подозревают?

Комиссар огорченно вздохнул.

— Какой-то на редкость злосчастный случай. Хотелось бы надеяться, что я ошибаюсь, но в данный момент все говорит за то, что баронесса Годенхаузен подстрекала убийцу ее мужа к преступлению.

Это сообщение не было для Николаса полностью неожиданным, но воспринял он его все равно тяжело.

— Просто бред какой-то. Какие же есть доказательства?

— Только признание убийцы.

— Но разве убийца не был изобличен и осужден, никого при этом не оговаривая, и уж тем более баронессу?

Ванновски покачал головой.

— Господа военные, видимо, сильно поторопились в этом случае. Уже доказано, что человек, о котором вы говорите, невиновен. Он уже освобожден. Убийцей майора был один из его сослуживцев, офицер.

Николас подумал о бледном молодом человеке, стоявшем у фонарного столба, и чуть было не произнес имя Ранке, но вовремя остановился. Ради Алексы ему нужно быть теперь особенно осторожным.

— Офицер? И кто же это был?

— Этого я сейчас не хотел бы говорить, пока следствие не закончено.

— И зачем ему нужно было обвинять еще и баронессу?

Ванновски пристально посмотрел на Николаса.

— Как зачем, чтобы отомстить. Мы в этом случае имеем дело с явным психопатом. Он был полностью в ее власти, и поэтому она смогла уговорить его совершить преступление, А после этого он ей был уже не нужен. Этим полностью объясняется, почему он только теперь сознался.

Николасу больше всего захотелось заткнуть комиссару глотку, но он взял себя в руки.

— Могу я видеть госпожу баронессу? — спросил он.

Комиссар ответил отрицательно.

— Собирался ли генерал фон Цедлитц нанять адвоката для защиты интересов баронессы? — спросил далее Николас.

— Боюсь, что и генерал, и его супруга решили держаться от этого дела подальше. Генерал полагает, что при его положении невозможно находиться далее в контакте со следствием.

«Эта семейка решила, стало быть, бросить ее в беде», — подумал Николас. Это его не удивило. Убитый был, в конце концов, племянником генерала, а в этих обстоятельствах принять участие еще и в судьбе Алексы, видимо, выходило за рамки христианской добродетели четы Цедлитц.

Из президиума Николас направился прямиком в бюро советника юстиции доктора Роберта Венграфа, которого он знал по служебным делам. Венграф был одним из самых успешных берлинских адвокатов, и Николас полагал, что он наиболее подходящий человек, который мог бы взяться за дело Алексы. Венграф, однако, поначалу не соглашался взять на себя защиту Алексы. После всего, что рассказал ему Николас, он предполагал, что военные сделают все, чтобы Алексу представить как главную обвиняемую. Преступление Ранке бросало тень на весь прусский офицерский корпус, и, следовательно, для него они постараются найти смягчающие обстоятельства. В итоге Венграф наконец согласился из уважения к Каради взяться за это дело, а приличный аванс был также воспринят положительно.

Венграф полагал, что Алексу поместили в следственную тюрьму Шарлоттенбург, что и подтвердил ему комиссар Ванновски. Комиссар, однако, поставил его в известность, что никто — включая ее адвоката — до начала следствия в Алленштайне к ней допущен не будет. Тем не менее Венграф отправился в Шарлоттенбург, где ему удалось лишь добиться, чтобы Алексу перевели в просторную одиночную камеру.

После ужасного, полного унижений дня в обществе проституток и карманных воришек Алекса, благодаря вмешательству Венграфа, была помещена в одиночную камеру, вся обстановка которой состояла из лежанки, стола и стула. С потолка свисала газовая лампа. Алекса с облегчением наконец осталась одна. Какое-то время спустя молодая женщина в одежде заключенной принесла ей холодное мясо с хлебом. Алекса, несмотря на острое чувство голода, не смогла заставить себя прикоснуться к еде. Она была ей противна.

Она часами лежала, то проваливаясь в дремоту, то снова просыпаясь. Лампа под потолком зажглась, потом спустя какое-то время снова потухла. В камере стало темно. Алексу охватил страх. Она слышала приглушенные звуки, вздохи, шепот, скрип нар в соседних камерах. Ее страх постепенно разросся до состояния паники. Ей стало казаться, что кто-то подкарауливает ее в темноте и угрожает ей. Она захотела встать, но ноги ее не слушались. Как же ей спастись от этой невидимой опасности? Она попыталась нащупать свою ночную лампу на прикроватной тумбочке, но, когда поняла, что она не у себя дома, чуть не лишилась рассудка.

Пытаясь снова встать, она упала на каменный пол. Какое-то время она лежала оглушенная, но затем начала пронзительно кричать. Дверь камеры распахнулась, и две женщины попытались поднять Алексу, но это им не удалось, так как ноги под ней подгибались. При этом она продолжала отчаянно кричать.

— Ты что, спятила? — закричала одна из пришедших, рыжеволосая. — Ну-ка, вставай на ноги!

Но Алекса продолжала висеть у них на руках, из горла у нее вырывался только хрип.

— Господи Иисусе, да она, верно, больная, — сказала вторая женщина. — Позови лучше доктора Нидермайера.

— Да брось ты, не видишь, что ли, что она притворяется, — отказалась рыжая.

— Наверное, она что-то проглотила. Тут всякое может быть. А она все ж таки баронесса. Давай беги, да побыстрее!

Рыжая, ругаясь, исчезла, и вскоре в камеру вместе с надзирательницей вошел человек средних лет. На нем не было ни галстука, ни манишки. Это был доктор Нидермайер, тюремный врач.

— Эта женщина симулянтка, господин доктор, вы уж поверьте мне, — сказала надзирательница. — Ее должны перевести в Алленштайн, а она ни за что не хочет.

Доктор Нидермайер проработал более двадцати лет в местах лишения свободы и взял за правило никогда не полагаться на мнение тюремного персонала. Он приказал найти носилки и перенести Алексу в больничный блок. С помощью медсестры ему удалось сделать Алексе успокаивающий укол, который подействовал довольно быстро. Он обследовал ее, и Алекса не оказала при этом никакого сопротивления.

— Как вас зовут? — спросил он Алексу.

Алекса уставилась широко раскрытыми глазами в потолок и ничего не ответила. Когда он повторил вопрос, она сонно зажмурилась и пробормотала, почти не разжимая губ:

— Бе-а-та Рет-ти…

Надзирательница, которая к этому времени пришла в больничный блок, накинулась на нее:

— Вас зовут вовсе не так! Скажите ваше настоящее имя.

— Меня зо-вут Беа-та Ре-ти…

— А что я говорила? Она симулянтка! — торжествующе сказала надзирательница.

Врач подошел к Алексе, которая, казалось, заснула на носилках.

— Значит, вас зовут Беата Рети? — спросил он.

— Да…

— Вы в этом уверены?

У нее на лице появилось обиженное выражение.

— Разумеется. — Голос ее звучал уже громче и тверже.

— А кто же тогда Алекса фон Годенхаузен, урожденная Рети?

Алекса наморщила лоб.

— Это… — Молчание. — Это моя сестра. — Она с трудом подняла голову. — Моя сестра. Мы с ней близнецы.

Доктор Нидермайер тихо и спокойно продолжал:

— А где сейчас находится Алекса фон Годенхаузен?

Ее голова опустилась на подушку, казалось, что тени под глазами стали еще темнее.

— Я не знаю, — прошептала она. — Ее куда-то увезли.

— Куда? — настаивал врач. — Попробуйте вспомнить. Постарайтесь, — уговаривал он ее.

Неохотно повинуясь этому мягкому, но настойчивому голосу, она прошептала:

— В Швейцарию. Она сейчас там. В Швейцарии.

— А почему ее увезли в Швейцарию?

На этот раз ответ последовал быстрее.

— Потому, что она перестала слушаться.

— Ну вы же видите, она симулирует, — проворчала надзирательница.

Врач сердито посмотрел на нее и обратился снова к Алексе.

— Значит, она сейчас в Швейцарии. На глазах Алексы показались слезы.

— Я ее так любила… — жалобно со слезами прошептала она.

Врач сделал ей еще один укол, и через несколько минут она заснула. Доктор Нидермайер позвонил в клинику Шаритэ и сообщил о психическом расстройстве у находящейся под следствием заключенной; необходимо подготовить для нее в закрытом отделении отдельную палату.


Капитан Ивес, хотя и допускал промахи при расследовании убийства Годенхаузена, но его предсказание о той буре, которая поднимется в прессе, полностью оправдалось. Всеобщее возмущение поспешным осуждением к двадцати годам каторги невиновного простого солдата нашло отражение в многочисленных язвительных статьях против армейской юстиции.

Из банального, казалось бы, уголовного преступления на любовной почве — любовник убивает ревнивого супруга — газеты с огромными заголовками соорудили процесс десятилетий.