Терон перевел дух и разжал руки, отпустив Лаис.

— Ты можешь сейчас убежать, — сказал он тихо, — я помогу тебе перелезть через ворота. Но происходит что-то очень странное и даже страшное, понимаешь? Существует какая-то опасность для храма!

Лаис, трясясь крупной дрожью от всего, что испытала и услышала, уже открыла было рот, чтобы и в самом деле попросить Терона подсадить себя на ворота, но вспомнила тяжелые шаги людей, исчезнувших где-то в подземелье храма, обезображенные трупы рабов… И настойчивый голос Кириллы вдруг прозвучал в ее памяти: «Помни же, девочка, что означает имя твое! И прощать научись! Научись, даже если нет сил…»

«Мое имя значит львица, — подумала Лаис. — Это царица зверей, символ храбрости и беспощадности… Но Кирилла говорила о прощении… Я должна простить Терона?! Нет, я не смогу! Я должна буду ему отомстить, во что бы то ни стало отомстить! Но — потом, не сейчас. Сейчас от меня требуется храбрость, а не мстительность. Терон что-то говорил об опасности, угрожающей храму… Да, думаю, пришла беда, а эти несчастные рабы — ее первые жертвы!»

— Скажи, как ты спасся? — прохрипела она, почти через силу заставляя себя обратиться к Терону.

— Ты больше не будешь на меня бросаться, как львица? — слабо улыбнулся он.

— Говори, ну! — буркнула Лаис, не имея ни малейшего желания шутить и злясь, что Терон называет ее так.

— Я увидел, что евнух ведет тебя мимо наших клеток. Думал, умру на месте от счастья, что вижу тебя, и от горя, что ты недосягаема… Когда немного успокоились другие узники, которые при виде тебя тоже словно взбесились, я спросил, что там такое, в той стороне, куда тебя повели. Мне ответили: «Темница для наказанных аулетрид. Но больше чем на сутки туда не отправляют, так что завтра увидим эту красавицу снова. А еще сможем увидеть ее во сне, потому что на ночь иногда Херея приносит нам прекрасное сладкое вино, от которого хорошо спится».

Я не хотел спать, поэтому только сделал вид, что пью, когда принесли вино. Выплеснул его в углу своей клетки, смотрю — все мои сотоварищи уснули непробудным сном. А потом, когда начали сгущаться сумерки, появился Херея с какими-то людьми в красных коротких хитонах и таких же коротких хламидах. У них были ножи, и этими ножами они взялись кастрировать спящих! А те не издавали ни стона, ни звука… Я смекнул, что их отравили, их сон кончится смертью! Я вспомнил, что всегда мечтал быть погребенным, как мои друзья-мореходы, на синих нивах Посейдона. А оказаться зарезанным в этой клетке, словно тупое животное, а потом сгнить в какой-нибудь придорожной яме… Нет, я не хотел этого! Да и эти убийцы были тупы, как животные, они были словно отравлены, одурманены. Все время молчали, иногда словно бы забывали, зачем пришли, и тогда Херея на них покрикивал и заставлял продолжать этот кровавый ужас… Я ничего не понимал! Мне ведь уже успели рассказать, что нас привезли в храм именно для того, чтобы мы своими фаллосами служили обучению жриц Афродиты. А тут нас превращают в евнухов, и кто?! Главный евнух храма! Я ничего не понимал… А злодеяние продолжалось. Все отрезанные у рабов мужские части убийцы выбрасывали из клеток, но Херея подбирал их и складывал в большую корзину. Моя клетка была с самого дальнего края, и когда один из убийц вошел ко мне, я мгновенно свернул ему шею. Его лицо показалось мне знакомым, но было не до воспоминаний о том, где я его видел. Потом я воспользовался его ножом и сделал с ним то, что он хотел сделать со мной… Ну и вышвырнул все его поганое добро наружу, содрал с него одежду и напялил на себя. Херея не заметил подмены: он бормотал над каждым отрезанным фаллосом какие-то гнусные заговоры или молитвы, не знаю… Уже стемнело. Херея каким-то замогильным голосом приказал убийцам пройти в подземный храм. Он велел идти через темницу около источника — сказал, что дверь в темницу не заперта, — спуститься в подземный ход, подняв плиту в середине пола, и забрать с собой ту женщину, которую они там найдут. После этого он проскользнул в какой-то лаз между стенами этого двора и каменными плитами, которые его устилают. Как крыса проскользнул — и исчез вместе со своей окровавленной корзиной! Его покорные слуги встали в колонну и зашагали в ногу, как вымуштрованные воины. И тогда я понял, где именно видел того человека, который хотел убить меня и которого убил я. Это был один из охранников храма! Я видел его у ворот, когда меня привезли сюда! И я понял, почему эти люди так слаженно действовали, так ловко орудовали ножами. Это охрана храма! Обученные воины! Я должен был догадаться раньше — ведь охранники храма носили красные хитоны и красные хламиды! Херея смог овладеть их разумом с помощью какого-то зелья, и теперь они повинуются ему.

— Значит, храм сейчас остался совсем без охраны? — испуганно шепнула Лаис.

— Храм не просто без охраны — вся стража беспрекословно подчиняется этому проклятому евнуху, я же тебе говорю! — угрюмо сказал Терон. — Но слушай дальше. Как только Херея исчез, а эти безумцы двинулись к арке, чтобы добраться до тебя, я ринулся туда. Мне хотелось опередить их и увести тебя! И вдруг я увидел, что ты выскользнула во двор и пытаешься сбежать от них. Я вижу в кромешной тьме так же хорошо, как при солнце и луне… — несколько смущенно признался Терон. — Это свойство не раз спасало мне жизнь. Тогда я затаился и стал ждать, пока ты пройдешь через двор. Я очень боялся, что эти безумцы, не найдя никого в темнице, отправятся тебя искать, но, видимо, они помнили главное, что велел им Херея: спуститься в подземный храм через темницу. И, даже не найдя тебя, они все же продолжали следовать своим путем. У меня немного отлегло от сердца, и я решился заговорить с тобой. Но знаешь что, Лаис? Я напрасно задерживаю тебя. Спасайся, беги, предупреди великую жрицу о том, что стража совершила кровавое злодеяние и ушла в какой-то подземный храм, что кругом опасность…

— Я не знаю, грозит ли что-то храму, — медленно сказала Лаис. — Херея ненавидит меня и мог желать расправиться со мной, однако я не верю, чтобы он вредил храму. Его мать была здесь верховной жрицей, вся его жизнь связана с храмом! В обрядах могут быть темные, сакральные таинства, о которых простым смертным не то что знать, но даже подозревать нельзя! Может быть, свершилось одно из них? А мы просто не понимаем смысла его?.. К тому же, говорят, храм построен на месте святилища Кибелы, а ты ведь знаешь, что эта древняя богиня требует особенно кровавых жертв. Что, если здесь все вершится по воле и с ведома верховной жрицы, ради того, чтобы умилостивить Кибелу и таким образом дать покой тем, кто мирно спит наверху? Если мы помешаем обрядам, на нас обрушится страшное проклятье, да и не только на нас — мы можем повредить храму Афродиты и ее почитанию!

— Что же ты предлагаешь делать? — спросил с недоумением Терон.

— Я хочу спуститься в подземный храм и посмотреть, что там происходит, — решительно заявила Лаис. — А ты… ты свободен! У тебя хватит сил перебраться через все ограды и убраться из Коринфа. Найди мореходов, твоих собратьев, они помогут тебе. Беги, спасайся! Я никому не скажу, что видела тебя.

— Беги, спасайся! — с тяжелым вздохом передразнил Терон. — Да куда бы я ни бежал, где бы ни спасался, я не буду свободен от тебя! Поэтому я сейчас пойду с тобой. Только тебе надо во что-то одеться: твое тело сверкает при лунном свете, как будто оно вылито из серебра! Вот, возьми, это хламида того стражника, которого я убил. На мне его хитон, а ты укройся хламидой.

Лаис взяла кусок грубого полотна, обернула вокруг своего стана и завязала два узла на плечах, чтобы это неуклюжее одеяние хоть как-то держалось. Но сначала она оторвала две полосы ткани и обвязала ими ступни, понимая, что недалеко уйдет, ступая своими израненными ногами по грубо тесанным камням двора. Теперь хламида стала значительно короче, но все же Лаис была хотя бы относительно одета. А чтобы не мешали распущенные волосы, она заплела их в косу, какую заплетала когда-то давным-давно на Икарии, чтобы не цеплялись ветки за волосы в зарослях маквиса, и сказала Терону:

— Я готова. Пойдем.

Он протянул руку, и Лаис, с усилием преодолев дрожь, вложила свои пальцы в его.

Они стремительно и бесшумно перебежали двор, миновали арку и подошли к темнице, в которой еще недавно находилась Лаис. Источник по-прежнему пел свою журчащую песню, и Лаис плеснула немного ледяной воды в лицо, чтобы придать себе бодрости. Умылся и вымыл окровавленные руки Терон. Теперь они были готовы встретить — что? Может быть, свою гибель? Они не знали, но пошли вперед, словно жертвы, обреченные на заклание… Вся разница между ними и жертвами состояла в том, что они сами выбрали свой путь и сами были готовы принести себя в жертву ради храма Афродиты.

Этот храм стал для Лаис тем самым родным домом, которого у нее, по правде сказать, никогда не было. Этот храм, куда она пришла по наущению богини, даровал ей подруг, наполнил ум новыми знаниями, а тело — новыми умениями, но главное — он открыл ей будущее, в котором она сама могла быть царицей и владычицей, сделаться из маленькой испуганной косули воистину львицей… Разве удивительно, что Лаис воспринимала опасность, грозящую храму, как опасность, грозящую ей самой?

В темнице царила непроглядная тьма, и, если бы не умение Терона видеть ночью, как днем, Лаис провалилась бы в черный проем, разверстый посреди пола. Осторожно заглянув туда, она увидела вдали слабый промельк света и поняла, что где-то там, вдали, горят огни. А еще снизу доносился рокот барабанов, рев дудок и крики. Оттуда пахло кровью и еще чем-то тошнотворным, отвратительным. Лаис подумала, что если всякое деяние человеческое имеет свой запах и звук, то вот так пахнет и звучит зло!

— Ты не передумала? — спросил Терон, прежде чем они начали спускаться в яму. — Позволь мне пойти одному! Беги к великой жрице!

— Спускайся, — буркнула Лаис. — И дай мне руку.

Терон соскочил вниз, но не помог спуститься Лаис, а просто взял ее на руки и понес. Она хотела вырваться, однако побоялась, что Терон упадет с крутой лестницы, — и притихла, невольно прижавшись к груди своего врага. Или бывшего врага? Она еще не понимала толком, какие чувства владеют ею по отношению к Терону, но сейчас было не до прошлого — настоящее оказалось слишком страшным, а о будущем было еще рано помышлять. Может быть, нет у Лаис никакого будущего, может быть, она дошла до конца своего пути и Лахезис вот-вот перережет нить ее жизни…

Чем ниже они спускались, тем ярче становился свет, озарявший подземелье. Кругом в стенах были укреплены факелы, пахло дымом и какими-то очень пряными благовониями. У Лаис закружилась голова, тошнота подкатила к горлу. Терон ступал нетвердо, покачивался, с явным трудом справляясь с головокружением. Но гораздо хуже было то, что запах пугал и дурманил враз, делал мысли вялыми и неповоротливыми.

— Постой-ка, — хрипло сказал Терон, опуская Лаис на землю и отрывая полоску ткани от своего хитона, который теперь едва скрывал его наготу. — Завяжи себе рот и нос.

Лаис послушалась — и сразу почувствовала, как прояснились мысли, сердце перестало сжиматься, словно перепуганная пташка в ладонях. Дышать теперь было труднее, но думать — легче.

Такой же полосой Терон завязал рот и нос и себе.

Они прошли еще несколько шагов — и внезапно Лаис показалось, что она находится в закопченной красной чаше!

Перед ними открылась пещера с круглым потолком. Стены ее были темно-красными, с бурыми потеками, а чадящие факелы образовали на стенах и потолке черные полосы. Посреди пещеры была воздвигнута высеченная из ракушечника фигура женщины настолько величественной и в то же время страшной, что от нее хотелось поскорей отвести глаза — и в то же время она неотвязно приковывала взор. Формы ее были непомерны, уродливы — и в то же время исполнены грубой, первобытной, неуемной чувственности. Она полулежала, опираясь на локти и широко раздвинув колени, и разверстый провал ее лона казался в игре света и тени черной мрачной ямой, ведущей в ужасные бездны, может быть, даже в провалы Аида.

Это, наверное, была очень древняя статуя, ибо ракушечник оказался изъеден лишайником, кое-где от него открошились целые куски. Лицо статуи было изборождено трещинами, словно глубокими морщинами. От этого она казалась еще страшней.

Голову ее венчала сверкающая драгоценностями тиара.

Лаис заставила себя отвести глаза от кошмарной фигуры, потому что созерцание ее отнимало дыхание и заставляло сердце болезненно сжиматься.

Девушка огляделась — и только теперь заметила в дальнем конце пещеры некое сияние. Сначала Лаис подумала, что там горит костер, но свет был ровный, а не пляшущий и дрожащий, как пламя костра. Вроде бы какая-то белая фигура возвышалась вдали, но, впрочем, Лаис очень плохо видела в чадных струях дыма. Однако ей становилось чуть легче, когда она смотрела в ту сторону.