Ариэль заплакала, потому что не знала, чем еще можно заняться. Вспоминала добрые старые дни, о которых все говорили. Но были ли эти дни так уж хороши? Приходилось работать по шесть дней в неделю в течение тридцати лет, а отпуска случались так редко, что от них и в памяти ничего не осталось. Так можно ли считать эти дни такими уж добрыми? Что хорошего в том, что ей приходилось истощать себя диетами, чтобы несколько лишних фунтов не были заметны перед камерой? Что хорошего, если после работы усталость не оставляла шанса ни на что другое? Добрые старые дни… Черта с два!

Она подумала о Максе Уинтерсе, своем первом муже. Сейчас он счастлив в браке, у него трое детей. Они остались друзьями. Макс часто звонит, узнает, как дела. Он очень хотел детей, но Ариэль не хотела. К тому же, по-настоящему она не любила его. Пыталась, но ничего не получилось. При разводе Макс оказался очень щедрым. Ариэль ничего не желала, но муж оставил ей два миллиона и даже посоветовал, куда лучше вложить деньги. Каждый год перед Рождеством Ариэль посылала Максу и его жене шампанское, а детям — игрушки. После операции он прислал ей огромный букет желтых роз, ее любимые цветы, и у Ариэль от их аромата закружилась голова. Каждый день он присылал открытку, звонил утром и вечером. Выше нос, малышка. Все не так плохо, как кажется вначале. Побудь там, и если тебе что-то понадобится, позвони мне.

— Верни мое прежнее лицо, — пробормотала Ариэль, вытирая глаза салфеткой.

Второго мужа звали Адам Джессап — актер и очень красивый мужчина. Красавец, понятия не имевший, как быть мужем. Впрочем, все бы ничего, но ведь Ариэль тоже не знала, что значит быть настоящей женой. Тем не менее, их брак продлился семь лет, после чего оба согласились на развод. Адам тоже повел себя достойно, оставив бывшей жене домик на берегу в Малибу, «бентли», шале в Аспене и миллион долларов. Он даже оплатил все расходы, связанные с разводом. Ариэль хотелось просто уйти и сделать вид, что никакого брака вовсе не существовало, но Адам заявил, что будет выглядеть ужасно, если не поступит по справедливости.

— У меня есть определенный имидж, который надо оберегать. Ты должна это принять.

Ариэль приняла и обратилась к Максу за советом, как лучше воспользоваться деньгами. Тот предложил продать домик на берегу и шале, положить деньги в банк. «Оставь себе «бентли», в наши дни он дорого стоит». Ариэль была богатой женщиной.

Но посмотри на себя сейчас! Что толку от денег, если придется скрываться от людей? Она снова расплакалась, но тут же рассердилась на себя.

Ариэль расхаживала по палате, намеренно отводя глаза от зеркала над туалетным столиком.

— Ну же, Долли, где ты? Я хочу побыстрее выбраться отсюда, — едва эти слова слетели с ее губ, как дверь в палату открылась, в комнату вошли Долли и Карла Симмонс, толкая перед собой кресло-каталку.

— Знаю, тебе эта штука не нужна, но по здешним правилам мы должны вывезти тебя отсюда и докатить до машины.

— Ну что же, вы мне так ничего и не скажете? — требовательно спросила Ариэль.

— Ах да, конечно. В духовке тебя ждет индейка, утром я займусь начинкой. А еще я приготовила клюквенный соус и три пирога. У нас будет турнепс, сладкий картофель, миндаль, свежий горошек, похожий на маленькие изумрудики, и домашние булочки. Для нас с тобой — сливовый бренди, а для Карлы — диет-кола. Я купила «Уайт рашн», по которому, как сказала продавщица в супермаркете, все сходят с ума. Вот и все. Ну, мы готовы, если готова ты.

— Я вовсе не это имела в виду, и ты это прекрасно понимаешь, Долли, черт тебя побери!

— О нет, Ариэль. Если хочешь знать, как ты выглядишь, у тебя за спиной есть зеркало. Мы подождем, времени у нас предостаточно.

— Не могу, — прошептала Ариэль.

— Можешь, можешь. Все, что тебе нужно — просто обернуться и посмотреть. Рано или поздно, тебе придется это сделать, так почему бы не покончить с этим сейчас? Завтра День Благодарения. Подумай, за сколь многое тебе надо быть благодарной! Перестань думать только о себе. Все получилось, тебе сделали пластическую операцию. Этой ужасной болезни больше нет, все позади. Ты продолжаешь жить, и жизнь будет прекрасной. Поверь в это — и станешь совершенно свободна.

— Тебе легко говорить, — бросила Ариэль. — Карла, насколько все плохо?

— Ты красива, как и прежде, как всегда. Красота, Ариэль, в глазах того, кто смотрит. Ты сама твердишь мне об этом по три раза в неделю. Я очень огорчусь, если ты меня обманывала. Ты добрая, щедрая, заботливая и сама об этом знаешь. Это не скроешь. Радуйся тому, что жива и здорова. Подумай о людях, которым не так повезло. Господь улыбнулся тебе, Ариэль, так что не говори ерунды. Обернись — покончим с этим сейчас и поедем домой. И, черт возьми, убери эти дурацкие волосы с лица. Ты похожа на дикарку.

— Я это сделаю… посмотрю… когда приеду домой.

— Нет. Тебе нужно сделать это сейчас. Давай, Ариэль, или я уйду, а тебе придется самой готовить индейку. Кстати, и домой доберешься сама.

— Долли, почему ты так поступаешь со мной? Неужели у тебя нет ни капли сострадания? Я тебя выгоню, как только мы вернемся домой.

— Это не пройдет. Или ты смотришь в зеркало сейчас, или возвращаешься домой одна. А выгнать меня не сможешь, потому что я уволилась еще вчера и нахожусь здесь только по доброте душевной. Уезжаю сразу после Дня Благодарения. А что касается твоего вопроса, то сострадания у меня на всех хватит. И у Карлы тоже. Ну же, Ариэль!

— Ладно…

Ариэль повернулась, одновременно убрав с лица густые пряди волос. Вздох, вырвавшийся из груди, был таким громким, что обе женщины, не спускавшие глаз с подруги, вздрогнули. Когда та застонала, они стиснули пальцы, но не двинулись с места.

— Ну да, на лбу небольшая дырка, — сказала Долли. — Но ее можно прикрыть челкой. Складку у левого глаза нетрудно скрыть гримом. А ту, что на подбородке, назови шрамом. Вообще-то это даже пикантно. Дырочку на щеке можно считать ямочкой. Хирург сказал, что складка у уголка рта исчезнет через шесть недель. Шрамы со временем станут незаметными. Ариэль, ты жива! У тебя столько всего! Будь благодарна, что все не так уж плохо.

Подруги были правы, и Ариэль это знала. Они любили ее и заботились о ней. Она вела себя эгоистично и это тоже понимала. Ко всему придется привыкать. Ариэль повернулась и улыбнулась. Искренне, а не наигранно, сказала:

— До этой минуты я и понятия не имела, как много вы обе для меня значите. Спасибо, что пришли. Без вас я, наверное, не справилась бы. Извините, я была такой…

— Плаксой, хочешь сказать, — усмехнулась Долли.

— Думаю, вполне могу это пережить. Поедем домой и займемся индейкой. Карла, ты действительно приготовила булочки? Я и не подозревала, что ты умеешь готовить.

— Я и не умею, это мой первый опыт. Боюсь, мои булочки похожи на хоккейные шайбы.

— Ну и что?

* * *

Ариэль сидела на краю кровати, чувствуя неимоверную усталость. Представление, разыгранное ради Долли и Карлы, занявшее несколько часов, пожалуй, достойно «Оскара». Она опустилась на постель и зарыдала в подушку. Сейчас она одна, в своей комнате, за запертой дверью. Сейчас можно колотить в стену, бить посуду, выть, ругаться, проклинать — все, что хочется. Хотелось плакать. Плакать не о случившемся, не о пережитом, а вообще обо всем плохом, что было в жизни. Теперь Ариэль могла себе позволить роскошь лить слезы, ведь не имело никакого значения, станут ли глаза красными и опухшими. Камеры не будет ни завтра, ни послезавтра. Мне бы хотелось… В одно мгновение она вскочила с постели. Потянулась за ручкой, висевшей на цепочке рядом со свитком из листков с желаниями, и принялась строчить. Мне бы хотелось снова быть замужем за Феликсом. Мне бы хотелось найти Феликса. Мне бы хотелось, чтобы он помнил меня, любил, разыскивал, чтобы он сказал: все это неважно. Мне бы хотелось снова пережить то удивительное, особенное чувство, которое я испытала в тот день, когда мне было шестнадцать, и мы тайком поженились в Тихуане. Мне бы хотелось… О Феликс, где ты?

Ариэль уставилась на эту единственную запись. Одна-единственная за тридцать лет. Как такое возможно? А с чего вообще начался список желаний? С того, что я не могла забыть Феликса, вот с чего. Он обещал, что начнет такой же список желаний. Интересно, выполнил ли?

Ариэль с силой захлопнула дверцу шкафа и снова расплакалась. «Ты думаешь о Феликсе Санчесе только, когда что-то не так! Тогда задаешься вопросом, что было бы, если бы… всегда если. Проследи все с самого начала и до сегодняшнего дня — если хватит мужества. Составь список. Потом добавь к списку своих желаний. Ну, Ариэль, давай! Вот почему тебе хочется вернуться в Чула Висту. Дело не в доме, а в Феликсе. Признайся честно! Составь этот чертов список. Сейчас!»

1. Я Агнес Биксби. Тридцать лет назад Агнес перешла границу и тайком сочеталась браком с Феликсом Санчесом.

2. Через два дня папу перевели в Германию. У меня не было времени отыскать Феликса. Нас собрали и посадили в самолет, отведя на все 36 часов. Я оставила записку в почтовом ящике.

3. Попав в Германию, написала в школу, написала всем, кого только могла вспомнить. Я писала Феликсу «до востребования» и делала все, что могла.

4. В Германии я встречалась с другими парнями и почти позабыла Феликса до тех пор, когда через четыре года вернулась в Калифорнию.

5. Я попыталась найти Феликса. Потратила несколько месяцев, стараясь отыскать его. Пошла к адвокату, который навел справки и заявил, что никакого брачного свидетельства не существует. Адвокат сказал, что Феликс обманул меня, чтобы забраться мне под юбку, и посоветовал быть взрослой. Думаю, этот человек просто ненавидел Феликса. Он сказал, что я никогда не состояла в браке. Никогда! Никогда…

6. Я закончила колледж, специализируясь на драме, сменила имя и из Агнес Биксби превратилась в Ариэль Харт. Стала кинозвездой. С той же легкостью, как и имя, переменила цвет глаз и волос. Мне вставили новые зубы. В день первой кинопробы Агнес Биксби исчезла, и больше о ней никто не слышал.

7. После того, как стала кинозвездой, уже не пыталась разыскать Феликса. Я бы скорее утопилась, чем продолжила эту связь. Думаю, он тоже не искал меня.

8. Я любила Феликса. Он до сих пор где-то в моем сердце. Время от времени я мечтаю о нем, это правда. Часто думаю, что было бы, если… если…

9. Мне было всего шестнадцать. Мои родители сказали, что Феликс недостаточно хорош для меня. Я действительно пыталась! Германия так далека… Я написала сотни писем. Большинство вернулись назад.

10. Мне очень жаль, Феликс… Так жаль…

* * *

Ариэль подошла к шкафу, достала стопку бумаг и положила к ним только что написанный листок. Засунула стопку на место, несколько мгновений неподвижно смотрела на нее, потом закрыла дверцу.

Почему она это делает? Потому что… потому… Феликс всегда был таким… мягким. Стоило подумать о нем, как на душе стало спокойнее. О'кей, теперь, когда ты успокоилась, сделай то, что должна сделать. Пойди в ванную, посмотри на себя внимательно и ложись спать. Завтра настанет другой день. Новый день. И он будет таким, каким ты его сделаешь.

Ариэль редко следовала собственным советам, поэтому и теперь упала на постель и уже через несколько минут спала. Во сне ей явился высокий, гибкий, темноглазый юноша с курчавыми волосами и милой улыбкой.

— Эгги, не бойся. Он просто собирается сказать тебе несколько слов. На испанском. Я буду шептать тебе на ухо, что они означают. У меня есть кольцо, которое я сделал из проволоки и позолотил. Для себя я тоже сделал такое. Тебе нужно надеть его мне на палец, как я надену на твой. Когда-нибудь, когда я разбогатею и стану знаменитым, куплю тебе кольцо с бриллиантом. А какое ты купишь для меня?

— Толстое, тяжелое, золотое, может быть, с гравировкой. На внутренней стороне будут наши инициалы и дата. Как ты думаешь, Феликс, нам долго придется держать наш брак в секрете?

— Пока я не понравлюсь твоим родителям. Возможно, это случится скоро. А ты, Эгги, как думаешь?

— Не знаю. Может быть, нам лучше подождать, пока мне не исполнится двадцать один год? Тогда я смогу делать все, что захочу, и родители не смогут указывать, что мне делать и что не делать. Я просто с ума схожу от того, что моя мать позволяет твоей матери убирать у нас в доме, но говорит, что ты недостаточно хорош для меня. Как хочется, чтобы мой отец перестал ненавидеть тебя! Он просто невыносим! Ему нет дела, что у тебя двойное гражданство. Лучше бы твоя мать не рассказывала моей, что родила тебя на кухне у человека, на которого работала. Я слышала, как мама говорила об этом папе и рассказывала, что, родив тебя, твоя мама продолжала убирать кухню, иначе ей не заплатили бы, если работа не была бы закончена. Я заплакала, услышав это.