— Прошу, не надо больше. — Он так любил огненный оттенок ее волос! Тогда он не смог зажечь светильники, чтобы рассмотреть эти волосы, в тот другой раз, когда распустил их. Ему хотелось сгрести их в охапку, как сноп пшеницы, и потянуть, запрокидывая ей голову так, чтобы раскрылись ее губы. Хотелось зарыться в них лицом, почувствовать их щекотание на своей груди.

Ему хотелось, очень хотелось. Хотелось получить от нее больше, чем он мог бы сказать.

Он хотел ее любви. Хотел ее доверия. Ее оправдания.

И он не мог перестать ее гладить. Медленно, легко, нежно. Ожидая, что страх и недоверие наконец уйдут. Его пальцы едва касались ее кожи. Прочерчивали обратный путь — вспоминая, отмечая мельчайшие перемены, что оставили эти годы, серебряную бледность, что омыла эту некогда сияющую кожу. Крошечные морщинки тревоги, которые подобрались к уголкам глаз.

И глаза ее закрылись, когда кончики его пальцев пробежались вдоль ее скул и прямой линии носа, а затем отправились в обратный путь. Большие пальцы прочертили изящный изгиб ее бровей.

И вожделение, чистое, беспримесное и первобытное, пробудилось в нем, бесследно унося способность мыслить. Он больше ничего не слышал, только глухое биение собственной крови отдавалось в его ушах.

— Ах, — сумел сказать он, и голос его как будто доносился из невообразимого далека. — Все те же брови.

Ее серые глаза широко распахнулись и на краткий миг незащищенной открытости потемнели, а потом она начала пятиться. Но он видел, что она знает, и уловил ее инстинктивный ответ. Почувствовал, как разливается жар под ее кожей.

— О Господи, Кэт! Что еще осталось прежним?


Глава 12


Она сгорала от унижения и досады. И было тут еще что-то, куда более сильное и властное. Влекущее. Он привлек ее к себе, жадно шаря взглядом по ее лицу. А потом и рукой. Подушечка большого пальца прошлась по ее бровям.

Она резко отвернулась, избавляясь от ласки, не давая ему выведать у нее новые тайны. Но он взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

— Замечательно, что ты по-прежнему выщипываешь брови.

Тревога расцветала под ее кожей, вновь обретшей былую чувствительность.

— Это ваше воображение, мистер Джеллико. Никто в Англии не выщипывает брови.

Тогда он улыбнулся медленно и лениво. Взгляд полузакрытых глаз блуждал по ее фигуре.

— О да, конечно. Это мое воображение. Вполне определенно воображаю, что найду, стоит лишь приподнять твои очень практичные длинные юбки и провести рукой по ноге, начиная от высоких ботинок и выше, туда, где заканчиваются очень практичные скромные чулки. Коснуться чувствительной кожи твоих ног. О да, мое воображение рисует мне много всего.

Катриона почувствовала, как разгорается в ней ответный жар. Сжимает и расправляет кольца, как огромная змея, в глубинах ее естества.

— Прекратите.

— Как угодно, — благоразумно согласился он тихим загадочным шепотом. — Хватит воображаемых картин, лучше буду вспоминать. — Он склонился ближе к ее уху, чтобы голос его проник ей в самую душу. — Помню день, когда ты это сделала, — день, когда ты разрешила, чтобы айя Мины выщипала тебе брови и удалила волоски с кожи. Помню, какой ты выглядела в тот день, свежей и смущенной. А еще я помню, какой ты была потом, под чопорной закрытой одеждой, которую носила точно броню. Потом, когда ты пришла ко мне.

Томас склонился так близко к ее уху, что она чувствовала, как его теплое дыхание щекочет ее кожу.

— И я помню, что даже тогда, несмотря на мои восточные одеяния, я был Томасом Джеллико, а не Танвиром Сингхом. Потому что мне так нравилось. Думаю, понравилось и тебе. И я все время воображаю себе такие подробности — они сводят меня с ума — насчет всего прочего, что в вас осталось неизменным. — Его палец коснулся ее лба повыше глаз. — Но не тревожьтесь. Вашим тайнам ничто не угрожает, мисс Кейтс. Я унесу их с собой в могилу.

Их было так много — чувств и воспоминаний, которые она хотела бы вычеркнуть из своей жизни, — но Томас извлекал их из небытия, одно за другим. Ее слабости, поражения, мелкие приступы тщеславия — все они лежали на траве под солнцем, как извлеченные из могил гробы.

Разумеется, он заметил ее брови. Он, кто привык замечать мельчайшие детали и постигать их значение мимоходом, даже не думая. Маленькая уступка собственному тщеславию — она выщипывала брови, придавая им вид тонкой высокой дуги. Без задней мысли, без воспоминаний. Вряд ли она думала о Мине и бегуме. Заставляла себя не думать. Так было лучше. Безопаснее.

Но безопасность оказалась непрочной, как тонкий изгиб брови.

— Вы ошибаетесь. — Она сама понимала, как слаб ее голос, но он не возразил против ее очевидной попытки скрыть правду. Его, казалось, пронзила боль. Широко раскрытые глаза смотрели в никуда — блаженная агония святой на картине эпохи Возрождения, запечатленной в момент откровения.

Она обошла его кругом и быстро спряталась в святилище своей комнаты, захлопывая за собой спасительную дверь прежде, чем Томас успел прийти в себя и ее остановить. Или сказать что-нибудь такое, отчего ее кровь снова вскипела бы. В отличие от двери детской гостиной ее дверь запиралась на замок. Попытка обеспечить хотя бы подобие частной неприкосновенности, чтобы уберечься от всепоглощающего детского любопытства. Но она была прочная и надежная, ее дверь, и Катриона прислонилась к ней спиной, чтобы медленно осесть на пол, — колени предательски подгибались.

Под ее спиной дерево подалось внутрь. Должно быть, Томас Джеллико навалился на дверь с той стороны.

— Кэт, я не собираюсь сдаваться. — Его голос пробивался сквозь дерево, пробирая ее до мозга костей. — Ты не можешь просто взять и сбежать. Не получится, Катриона Роуэн! Я буду следовать за тобой днем и ночью, по всем коридорам, пока ты не вспомнишь, как это было. Пока не поверишь мне снова.

О, вот тут он ошибается. Она помнит. И очень хотела бы доверять ему.

Катриона хотела поверить той страстной мольбе, что слышалась ей в его голосе, и острому уму, что светился в его пылких зеленых глазах, которые, казалось, видели ее насквозь. Ей так хотелось разделить с ним тяжелую ношу, которую она тащила на себе точно надгробный камень! Пусть бы обнял ее, прогоняя боль и одиночество. Пусть бы вступил в бой вместо нее и поразил ее драконов.

Но жизнь устроена иначе. Если есть драконы — собственно, они наверняка есть, — Катрионе самой придется отточить меч и прогнать их прочь. Все остальное — фантазии.

Ибо существуют драконы, которых не убить одним ударом острого меча. Некоторые драконы неуязвимы.

Ибо она поклялась никогда об этом не говорить. Она дала слово.

Нет пути назад, в те дни мирной, беззаботной чувственности в зенане. Безвозвратно прошли безмятежные часы, что она там провела. Не вернуться в многоцветный сад, где по ночам благоухает жасмин, а в мозаичных бассейнах плещется прохладная голубая вода.

Это был подарок, который сделал ей он, Танвир Сингх. Эти дни, которые казались бесконечными. Восхитительные часы в зенане, посвященные исключительно себе, когда она могла не думать больше ни о ком и ни о чем. Впервые в жизни о ней заботились другие, а не наоборот. Не то чтобы она завидовала своим юным двоюродным братьям и сестрам. Она не жалела ни секунды того времени, что проводила с ними, заботилась о них, читала им и играла с ними. Нет, не жалела. Она их любила и ценила каждый миг каждого дня, что они провели вместе. Она любила их до сих пор.

О, как же она тосковала по ним! Их отсутствие в ее жизни пробило дыру в сердце, которую ей никогда не заполнить. Никогда. Видят Бог и святая Маргарита, она пыталась это сделать.

Зенана — это нечто особенное. Для Катрионы она стала началом совершенно нового мира. Мира, полного экзотических, изысканных блюд и нарядов насыщенных тонов и с блестками. Мира, заполненного музыкой и танцами, чтением поэзии и прозы. Мира, язык которого полон едва уловимых оттенков значения, что часто сбивало ее с толку, но всегда порождало желание узнать больше.

И она действительно получила новые знания. И новый опыт.

Мина была великой покровительницей искусств и всегда держала при себе избранный круг служителей муз — женщин-поэтесс, музыкантш и танцовщиц, — которые развлекали их, когда приходило такое желание. К ним толпами являлись служанки, единственным назначением которых, казалось, было исключительно холить и украшать принцессу и бегуму — умащивать их тела маслами и духами, обряжать в шелка и драгоценности столь баснословной цены, что и говорить об этом не стоило.

Для Катрионы дни, проведенные в старинных каменных залах дворца бегумы, стали сокровищем. Ей даровали приглашение навещать хозяек дома в любое время, когда только сумеет выбраться из резиденции. И она вовсю пользовалась этой милостью. Сначала она вздумала дожидаться, пока не закончатся часы, когда нужно присматривать за детьми или давать им уроки, прежде чем улучить время для себя самой, но затем Мина посмеялась над ее чересчур добросовестным прилежанием и велела ей приводить детей с собой, чтобы они могли играть в прохладных каменных беседках и дурачиться в чистых бассейнах, если это поможет Катрионе навещать ее почаще. Так она и поступала.

Почти во все дни они уходили, когда, дыша жаром, набирал полную силу день, когда тетя Летиция ложилась вздремнуть и никто в резиденции или в гарнизоне не мог бы их хватиться или полюбопытствовать, где они пребывают. Улицы в это время были безлюдны, не считая саис, — она научилась называть так слуг Танвира Сингха, которых тот посылал, чтобы ее сопровождать. Саис ехали за ними на приличном отдалении, когда они покидали пределы гарнизона.

В другие дни, если час был ранний, или погода прохладней, или по какой-нибудь иной причине, какую только могла изобрести Катриона, она вела кузенов и кузин по тропинке вдоль реки. Потому что только так — чуть отклоняясь от самого короткого маршрута, ведущего во дворец Бальфура, — они могли проехать мимо цветастого шатра Танвира Сингха. И часто случалось так, что именно в это же самое время и Танвир Сингх предпочитал отправиться навестить своего друга полковника Бальфура в его удобном доме, так что они могли ехать вместе.

Это всегда была лучшая часть ее дня. Настолько было ей хорошо, что она никогда не задавалась вопросом относительно почти сверхъестественной способности Танвира Сингха дожидаться ее появления. Никогда не приходило ей в голову задаться вопросом — отчего он всегда здесь? Ей не хотелось об этом думать. Ей хотелось быть с ним. С Танвиром Сингхом ей не нужно было вести лошадь размеренным шагом, и она могла забыть про зонтик, который должен был беречь ее кожу от веснушек. Катриона не возражала против веснушек — солнце так приятно грело лицо и плечи. Ей нравилось чувствовать, как в нее медленно просачивается жар самой земли. Нравилось давать свободу кобылке и быть свободной в выборе друзей.

«Хазур». Приветствуя его, друга своего сердца, она старалась не улыбаться во весь рот. Старалась не пускать лошадь вскачь и не бросаться бегом ему навстречу. Или держаться рядом с ним, будто он солнце, а она беспомощная звезда, вращающаяся вокруг светила по своей вечной орбите.

Но когда они были вместе, душа была спокойна, а сердце переполняло счастье. И она была свободна.

Свободна от разъедающих исподтишка кастовых предрассудков, царящих и в гарнизоне, и на базаре. Свободна от бесчисленных мелких оскорблений со стороны тети. Свободна от леденящего холода, который так давно поселился в ней.

Индия выжгла этот холод. И Катриона изменилась.

Танвир Сингх тоже слегка изменился — по крайней мере на ее взгляд. Он все меньше казался ей беззаботным разбойником и все больше — заботливым очаровательным принцем с манерами столь же безупречными, как драгоценности магараджи. Он чувствовал себя во дворце полковника как дома и, сняв цветастый камзол, оставался в менее официальном, хотя и уместном, наряде, состоящем из белой хлопковой туники и тюрбана. Так он казался более домашним, если это определение вообще применимо к подобному мужчине. Более доступным, что ли. Все меньше оставалось в нем от свирепого савара, который запросто мог осадить лейтенанта Беркстеда. Все больше становился он остроумным милым другом, который всегда готов рассмешить ее и заставить улыбнуться.

Он медленно вел ее через широкий двор в зенану и тянул время, как будто ему нечем было заняться, кроме праздной болтовни о погоде, об успехах, которые Катриона делает в изучении языка, о том, какого мнения она о поэме, которую он дал ей прочесть. А затем он кланялся и удалялся восвояси, оставив ее на попечении Мины и бегумы.

Боже, как же ей сейчас не хватало Мины! Как нужны ее прямые суждения, неистощимый оптимизм. Как нуждалась она в ее совете! Но Мина посоветовала бы то же самое, что и тогда в Сахаранпуре, — доверять Танвиру Сингху. И верить в себя.