Стоунлей припомнил увиденные на полу кареты мисс Эмберли многочисленные свертки. Она даже говорила о своей порывистости. Фамильный недостаток характера, возможно, извиняющий ее импульсивность.

Но что привело мисс Эмберли в Брайтон?

Внутренний голос подсказывал Стоунлею, что сегодняшнее нежданное знакомство для него нежелательно, и он хорошо сделает, если избегнет встреч с дочерью своего злейшего врага.

Но почему, вопрошал он себя, вопреки разуму он больше жизни хочет, чтобы случай-насмешник снова заставил пересечься их пути? И чем скорей, тем лучше! Он хотел видеть ее.

3

Глядя на отца, Шарлотта неторопливо развязывала зеленые шелковые ленты своей шляпки, напоминавшей в результате происшествия смятый блин. Девушка стояла в передней городского дома отца на Вест-стрит, уже получив первую порцию тревоги от столкновения с коварным Стоунлеем.

Под пристальным взором сэра Джона она перевела взгляд на четыре брелока и печать, привычно висевшие у него на поясе. Вид знакомых мелочей неприятно поразил ее, хотя она до этого считала, что отец всегда элегантен. Он одевался у Вестона, создававшего модели в стиле Франта Браммелла; даже перчатки ее отца были сшиты по индивидуальной мерке.

Однако сейчас количество брелоков показалось ей чрезмерным, а ведь никогда до этого Шарлотта не позволяла себе подобных суждений о пристрастиях отца. Оглядев алый жилет, плотно облегающий голубой фрак с подложенными плечами, она подумала, что ее родитель вырядился так определенно из тщеславия. Шарлотта поймала себя на мысли, что сравнивает его со Стоунлеем. И дело тут вовсе не в подложенных плечах. Ее отец стремится привлечь к себе любым способом всеобщее внимание, тогда как Стоунлей желает оставаться инкогнито.

Мысли Шарлотты обгоняли друг друга, словно чайки над морем. Тревога не оставляла ее: почему до сего момента она не замечала в щегольстве отца самодовольного фата?

Но срочность других дел вернула Шарлотту к беспокоящему ее вопросу, и она тихо спросила:

— И как глубоко ты увяз, папа?

Она поймала на себе ускользающий взгляд больших красивых глаз отца, прежде чем сэр Джон отвернулся и уставился на лестницу. Шарлотта не торопила его с ответом. Отец картинно поставил обутую в блестящий сапог ногу на нижнюю ступеньку лестницы и облокотился на резные перила. Шарлотта, посмотрев на великолепную обувь отца, вспомнила, что он, подражая Браммеллу, приказывает добавлять в ваксу шампанское, добиваясь этим сияния кожи. Кто сейчас и где этот законодатель мод? Разорившийся игрок живет в Кале, в нищете и забвении.

Шарлотту охватило странное ощущение, что стоящий перед ней человек совсем чужой. Боже милосердный, на нем бледно-желтые панталоны! Может, она вообще никогда его не знала?

Она взглянула на посеребренную сединой голову отца. Он причесывался на юношеский манер, завитки его тщательно уложенных волос были слегка сбрызнуты макассаровым маслом, добываемым в Вест-Индии. Наиболее привередливые хозяйки гостиных не жаловали его, поскольку на шелковой обивке мебели оно оставляло следы, если во время затянувшегося бала кто-то из гостей вздумал вздремнуть, положив голову на спинку дивана или кресла. Шарлотте невозможно было представить отца похрапывающим где-нибудь в дальней комнате, как это случалось со многими джентльменами в годах, в то время как молодое поколение протирало туфли в бальном зале.

Нет, только не отец. Пусть ему за пятьдесят, пусть он поседел и его начинает мучить подагра, он все еще обладает энергией двадцатипятилетнего мужчины.

Все годы после смерти матери до Шарлотты доходили слухи о его связях с разными дамами-аристократками. Как баронет и как человек, обладающий большим состоянием, сэр Джон Эмберли был вхож в самое избранное общество — явная и долгая привязанность к нему принца-регента служила залогом успеха. Говорили, что ее отец всем компаниям предпочитает общество прекрасной половины человечества.

Шарлотте показалось, что в этот момент их с отцом разделяют тридцать, а не три фута. Она понимала, что когда-нибудь увидит в нем обычного человека со своими слабостями и пристрастиями. Это неизбежно: становясь взрослыми, дети утрачивают иллюзии в отношении родителей. Но почему именно сегодня, когда она только что прибыла в Брайтон, совершив первую серьезную поездку за пределы Бедфордшира? Новый взгляд на отца нисколько не уменьшил озабоченности Шарлотты.

Она шагнула к нему, чувствуя потребность утишить внезапную боль, сжавшую ей сердце. Дернула его за рукав фрака, как делала всегда, когда была маленькой, чтобы привлечь его внимание.

— Неужели так плохо, папа? — спросила Шарлотта и задержала дыхание, готовясь услышать ответ.

Если речь идет о двух-трех тысячах фунтов — даже о пяти, — она убедит его, что имение выдержит, несмотря на все ограничения, которые должен повлечь за собой подобный долг. Семь тысяч будут означать суровое испытание. А если долг превышает эту сумму? Шарлотте даже страшно было об этом подумать, и она отмела, внутренне усмехнувшись, свои страшные фантазии.

Сэр Джон бездумно не рисковал своим имуществом, учитывая, что его младший сын, его дорогой Генри, должен в один не такой уж далекий день унаследовать титул и состояние. Можно не утруждать себя заботой о кузене или нелюбимом племяннике, но не помнить о Генри, который вот-вот вступит в большую жизнь и подает блестящие надежды, сэр Джон не мог и должен был неусыпно блюсти свое состояние.

Нет, разумеется, не десять тысяч фунтов, решила Шарлотта, вновь обретя уверенность, что, хотя отец и начал разговор с заявления о долгах, сумма, очевидно, не так уж велика. Десять тысяч потребовали бы продажи части земли или ценных бумаг. От отца можно ждать чего угодно, но только не безрассудства!

— Размер моих долгов тебя не касается, — наконец ответил сэр Джон. — Но я тебя знаю: как и твоя мать, ты не отстанешь, пока не загонишь меня в угол и не добьешься своего, придется сказать тебе. — Он посмотрел в сторону двери, проверяя, нет ли у порога лакея. — Двадцать тысяч, — тихо, разрушая все надежды, произнес он.

Если бы отец дал ей пощечину, Шарлотта не была бы так потрясена. Она судорожно глотнула воздух, чувствуя, как от лица отливает кровь, и отступила на шаг. Она не могла перевести дыхание. Мысли лихорадочно бились в голове, вызывая острую боль и отупение.

— Папа, нет! Как же так?

Шарлотта отвернулась, прижав ладони к щекам и в ужасе уставившись на груду свертков на полу. Практичность не изменила ей, и она воскликнула:

— Я сейчас же все верну! Мне не следовало… Папа, почему ты не сообщил мне? Когда… Как ты мог… Как вообще можно задолжать двадцать тысяч? — Не отдавая себе отчета, Шарлотта стремительно подошла к нему, схватила за отвороты фрака: — Папа! Умоляю, ответь мне! Ты стал… игроком?

4

Сэр Джон оторвал руки Шарлотты от фрака и оттолкнул их, словно коснулся чего-то горячего. Он был возмущен, раздражен и быстрыми нервными движениями расправил лацканы.

— Бога ради, Шарли, разумеется, нет! Подумать только — игрок! Хочу заметить, я не первый, кто испытал на себе превратности судьбы. Кроме того, дела обстоят… о, черт побери, закрой рот, будь так добра, и не таращись так, будто у меня на голове выросли ветвистые рога. Я уже жалею, что вообще поделился с тобой. Знал бы, что ты так раскиснешь, когда я больше всего нуждаюсь в тебе, то прежде всего не попросил бы тебя приехать в Брайтон. И если ты не возьмешь себя в руки, то я сегодня же отошлю тебя и Генри в Эмберли-парк. Надо же, игрок!

Шарлотта подавила желание извиниться. Она понимала, что сама вызвала вспышку его гнева, но ей также показалось, что он не только не раскаивается, но и размер долга, похоже, не очень-то волнует его. Если он не игрок, тогда каким образом потерял двадцать тысяч фунтов?

Двадцать тысяч! У Шарлотты даже в голове помутилось при мысли о такой угрожающей потере.

Появление лакея, нагруженного остальными покупками Шарлотты, резко оборвало ни к чему не ведущие споры.

— Боже мой! — со смехом воскликнул сэр Джон. — И ты еще можешь, не моргнув глазом обвинять меня в непомерных тратах, когда в Брайтоне наверняка не осталось магазина, обойденного своим вниманием? А ты ведь только приехала! Глупая несносная девчонка! Да ты просто мотовка!

Шарлотта не нашлась, что ответить. Она знала существенную разницу между сотней покупок впервые за год — деньги на это она сэкономила, аккуратно ведя хозяйство, — и пока не объясненным долгом отца в двадцать тысяч фунтов. Девушка пребывала в полной растерянности, голова раскалывалась, на ум не приходил ни один сколько-нибудь стоящий довод. Она позволила ущипнуть себя за подбородок, стерпеть, не оправдываясь, слово «мотовка» и дать проводить себя наверх.

— Забудем нашу взаимную несдержанность, — сказал ей на ухо отец, пока они под руку поднимались по лестнице, — и подумаем о будущем. Я намерен ознакомить тебя с некоторыми подробностями плана, о нем я упоминал в письме, и он поможет нам восстановить нашу потерю. — Глянув через плечо, сэр Джон подождал, пока лакей не закроет за собой дверь, потом продолжил: — Мой план очень прост. Мне нужно благоволение принца-регента Его Королевского Высочества, и я более чем уверен, он не оставит нас в беде, лишь бы мне удалось переговорить с ним наедине. Мне необходимо заручиться его обещанием использовать в ближайшие месяцы свое влияние в парламенте, тогда я буду в состоянии все уладить, уверен в этом. Есть только одно препятствие, но с твоей помощью мы его преодолеем. — Он изучающе посмотрел на Шарлотту. — Ты, безусловно, стала прелестной молодой женщиной, что, не сомневаюсь, поможет нашему делу. Скажи мне одно, избавилась ли ты от этой по-настоящему отвратительной привычки спорить с каждым мужчиной?

Шарлотта с удивлением воззрилась на отца. Она ничего не понимала. Какое отношение имеет ее привычка категорически высказывать свое мнение или внешность к необходимости ее присутствия в Брайтоне? Она надеялась, что отец пояснит свою головоломку, но, переступив порог гостиной, Шарлотта разом обо всем позабыла.

— О Боже! Как мило! Никогда не видела такого изысканного убранства. Папа, тебя можно поздравить!

Окна гостиной были широко распахнуты, позволяя свежему ветру гулять по комнате. Морской целительный воздух поднял девушке настроение, ослабла отупляющая боль в затылке.

Тонкие полупрозрачные занавески трепетали, откликаясь на дуновение ветерка, словно грациозные балетные танцовщицы в пачках из невесомого муслина. Взметнуться вверх занавескам не давали тяжелые шторы из темно-синей узорчатой шелковой ткани. Нижний край их был присобран и прикреплен к изящным позолоченным розеткам по обе стороны окна. Ярким синим материалом обшиты все стены: он был гладко натянут между резными деревянными панелями, выкрашенными в ослепительно белый цвет. Затейливая белая лепнина украшала потолок. На полу лежал синий с золотом обюссонский ковер.

Шарлотте показалось, что она попала в другой, древний, мир. Прекрасные кариатиды в виде женских статуй поддерживали чудесный стол полосатого дерева. Позолоченные очертания рыб венчали изголовья двух изысканных греческих кушеток, обитых бело-золотым шелком. Стулья в стиле ампир — черный лак и позолота, также обтянутые темно-синим узорчатым шелком, бесчисленные вазы, расписанные на китайский манер или украшенные египетскими фигурками. Трудно было отвести взгляд от фортепиано розового дерева. Оно стояло напротив камина и довершало обстановку гостиной, являвшей собой классический образец эпохи красоты, ума и внешнего лоска. Над камином висел большой портрет сэра Джона верхом на его любимом черном коне и в окружении нескольких охотничьих собак, вертевшихся под копытами жеребца. Поначалу казалось, что он выбивается из хорошо продуманного интерьера своими яркими красками и манерой его написания. Однако портрет удивительным образом смягчал несколько чопорную безукоризненность гостиной. Шарлотта не могла сказать определенно, хотела бы она убрать картину или оставить это несовершенное произведение висеть над камином.

Положив изуродованную шляпку на инкрустированный бронзой столик, девушка воскликнула:

— Изумительно! У меня в Эмберли и вполовину не так хорошо.

— Однако работа Рейнолдса тебе не понравилась, не так ли? — со смехом спросил сэр Джон. — Не пытайся отрицать. Меня все уговаривают отправить портрет либо на чердак, либо в охотничий домик, но я не могу. — Любуясь, он смотрел на картину и после долгой паузы пробормотал: — В то время я был лучше.

Лицо отца выражало такую грусть, что Шарлотте не захотелось переспрашивать, хотя она и не совсем поняла его печаль. Тут он, похоже, отогнал воспоминания, лицо его разгладилось. Сэр Джон повернулся и обнял дочь за плечи.

— Рад, что тебе здесь понравилось. Я потратил много сил, чтобы сделать все по твоему вкусу. Звук у фортепиано великолепный. Надеюсь, ты привезла ноты? — И когда она кивнула, он откашлялся и произнес: — Шарли, я очень счастлив, что ты приехала.