Стояла теплая безветренная ночь, воздух был густо насыщен сладкими ароматами лета. Луна плыла по чистому небу, и в ее серебристом свете был ясно виден каждый листок. Причудливо обрезанные ветви тисов бросали фантастические тени на ровно подстриженные лужайки, фонтан подкидывал вверх свой искрящийся султан, а в лесу между Конингтоном и Маут-Хаус перекликались птицы. Дом, сад, окрестные рощи и луга — все лежало в таком полном покое, что казалось немыслимым, что утром мужчины отправятся отсюда воевать со своими соотечественниками.

Черити села на каменную скамью у фонтана и погрузилась в тишину ночи. Мало-помалу улетучились беспокойные мысли о какой-то несделанной работе, а печаль о предстоящем утром расставании отошла на задний план. В эти минуты ощущения совершенного покоя и красоты окружающего мира возобладали над заботами прошедшего и грядущего дней. Черити ничуть не удивилась, когда поблизости послышались шаги, и Даррелл появился в проеме высокой живой изгороди из тисов. Волшебство ночи привлекло его сюда, заставив, как и ее, выйти из дому.

Он сел рядом с ней на скамью, и несколько минут они молча слушали плеск фонтана и слабую отдаленную музыку птичьих голосов. Даррелл смотрел на дом, Черити вслед за ним тоже взглянула в ту сторону, и у нее захватило дух. Она видела Конингтон в разные времена года и в любой час дня, но никогда еще он не казался ей таким прекрасным, как в этот момент. Просто сказочный дворец! Расположенный высоко над спящими садами, он словно купался в лунном свете, отчего стены и островерхая крыша серебрились, а узкие высокие окна сверкали, как бриллианты. И ничего странного, что в голосе Даррелла, когда он наконец заговорил, звучали любовь и столь же глубокое уважение.

— Конингтон! — тихо произнес он. — Для меня это самое лучшее место на земле. Я еду сражаться за церковь и короля, однако знаю, что, когда мы вступим в бой, я буду думать только об этом — о своем доме и о тех, кто живет в нем. Этому я предан больше всего на свете. Это моя путеводная звезда, и если будет на то воля Господня, она в один прекрасный день приведет меня снова домой.

— Как я хотела бы поехать с тобой! — прошептала со страстной серьезностью Черити. — Будь я мужчиной, то хоть один бы из Шенфилдов взял в руки оружие за своего короля! О, Даррелл, мне стыдно, что моя семья единственная во всей деревне осталась в стороне!

— Каждый человек должен поступать так, как подсказывает ему совесть, — мягко напомнил Даррелл. — Но в твоей верности уж точно никто не усомнится, клянусь жизнью! — Он умолк и с улыбкой всматривался в ее расстроенное и сердитое лицо. — Хотя, видит Бог, мне понятно и близко твое желание. Бьюсь об заклад, ты была бы самым преданным и храбрым товарищем по оружию.

— Я не оробела бы, обещаю тебе, — ответила Черити с воодушевлением, — но мое желание иначе как глупостью не назовешь, и одной только воли к борьбе недостаточно. Я родилась женщиной, и с этим ничего не поделаешь.

— Ты можешь очень многое, — тихо возразил Даррелл, вновь возвращаясь к серьезному тону. — Неужели ты думаешь, что женщинам, которые остаются дома, так уж легче, чем мужчинам, которые уходят от них? Мы с отцом забираем всех молодых мужчин, всех, в ком хватит силы поднять оружие, но ведь свою обычную работу, какой они занимались в мирное время, они не возьмут с собой. Наш родственник, Николас Халлетт, тоже уходит с нами, и управление поместьем, для чего мы и приглашали сюда Николаса, снова ляжет на плечи старого Джеймса Партриджа, а ему, конечно, будет нужна помощь. Отец оставляет множество дел в поместье в руках матери, но она не справится при ее-то здоровье, если только ты не поможешь. Нет, малышка, пусть тебе и нельзя скакать с мечом в руке рядом со мной, но есть масса вещей, где ты незаменима, а помогая нам, ты будешь способствовать нашему делу.

— Я сделаю все, что в моих силах! Ты же знаешь! — горячо откликнулась Черити. — Я запомню все, что ты сказал, и буду стараться. Я могла бы и больше!

— Есть еще кое-что, — сказал Даррелл после мгновенного колебания. — Самое важное для меня. Это Элисон. Ее мать и сестры далеко, она одинока и напугана и слишком близко к сердцу принимает мой отъезд. Элисон любит тебя и доверяет тебе, так помоги ей, если сможешь, вернуть жизнерадостность. И позаботься о ней и о ребенке, когда он родится. Ты сделаешь это для меня, Черити?

Она кивнула и, взяв его руку, крепко сжала.

— Ты знаешь, что я все сделаю, Даррелл. Пока ты не вернешься домой, моей самой важной и драгоценной обязанностью станут Элисон и ребенок, о них я буду заботиться больше всего, чтобы ни случилось. Обещаю тебе это очень серьезно!

О своем обещании Черити пришлось вспомнить на следующее же утро, когда они стояли с леди Конингтон и Элисон на террасе, провожая на войну мужчин. Яркое солнце раннего утра заливало двор, согревало каменные плиты, играло на попонах лошадей, на ярких ливреях и шляпах с плюмажами. Шеренги мужчин, уезжавших с сэром Дарреллом, заполнили широкую площадку перед домом. Еще больше должно было присоединиться к ним в деревне и на условленных местах по дороге. У подножия ступенек террасы уже гарцевала небольшая группа всадников, и грумы держали под уздцы лошадей для сэра Даррелла и его сына. Пришли сюда и женщины, жены и любимые, чтобы побыть последние минуты со своими мужчинами, были и дети, они возбужденно болтали или оглядывались вокруг в молчаливом удивлении. У окон дома и в высокой арке парадной двери тоже столпились люди, в основном женщины и старики, которые по понятным причинам не могли сражаться; но все держались поодаль от того места у ступеней, где их хозяин и его сын стояли с тремя дамами.

Сэр Даррелл с женой попрощались в уединении, в собственных апартаментах, и как тяжко им было, знали только они. Леди Конингтон, бледная, но очень спокойная, вышла рука об руку с мужем, а теперь стояла, опираясь на трость с золотым набалдашником, пока сначала он, а затем их сын церемонно прощались.

Черити, стоявшая чуть в стороне, наблюдала за ней с любовью и восхищением. Слабая, больная, оставшаяся одна с грузом ответственности за громадное поместье, провожая мужа и единственного сына на войну, эта женщина все равно держалась очень прямо и с большим достоинством. Она гордилась своим отважным семейством.

А вот с Элисон дело обстояло совсем иначе. Горничная одела и причесала ее очень тщательно, но она плакала и была в смятении, веки опухли, под глазами залегли темные тени, все тело сотрясалось от рыданий. Видя, как она цепляется за Даррелла и как расстроен он из-за этого, Черити просто обязала себя подавить вскипевшее раздражение.

Сэр Даррелл спустился по ступеням и сел на лошадь, сын хотел последовать за ним, но Элисон испустила отчаянный крик и еще крепче вцепилась в него. Даррелл бросил в сторону Черити взгляд, полный смертной муки, это был призыв «На помощь!». Она шагнула к Элисон и ласково взяла ее за плечи:

— Элисон, успокойся, умоляю тебя! Ты сделаешь себе только хуже, если будешь так расстраиваться, а Дарреллу еще тяжелее будет уехать.

Элисон не обратила ни малейшего внимания на ее слова, и Черити добавила тихо:

— Прояви милосердие, Даррелл, уезжай! Так будет лучше всего.

Даррелл кивнул, его лицо побелело от невыносимости этих минут, и, силой оторвав от себя руки Элисон, он передал жену ее младшей подруге. Он быстро и крепко пожал руку Черити и сказал с нежностью:

— Да благословит тебя Господь, малышка!

— И тебя, Даррелл! — Печаль и страх охватили Черити, но она высоко подняла голову и заставила себя улыбаться ему, пока он не отвернулся.

Даррелл сбежал по ступеням и вскочил в седло. Кони двинулись к воротам дома. Когда они приблизились к ограде, Даррелл и его отец, натянув поводья, обернулись. И Черити, склонившись к безвольной фигуре на своих руках, произнесла страшным шепотом, которого не слышал никто, кроме леди Конингтон:

— Подними голову! Подними голову и улыбнись! Позволь ему, по крайней мере, унести с собой это воспоминание.

Но Элисон ничего не хотела, и тогда сама Черити улыбнулась и помахала в ответ на поднятую в прощальном жесте руку Даррелла.

Копыта лошадей клацали и звенели под аркой ворот и за ними, а следом, залитые солнечным светом, быстро шагали пешие воины. Женщины и дети тоже потянулись за ними, и через несколько минут передний двор, только что полный движения и ярких красок, опустел. Лишь тихое воркование голубей и шум белых крыльев нарушали теперь его тишину.

Леди Конингтон стояла неподвижно наверху, стиснув руки на трости, летний ветерок трепал седые волосы, обрамлявшие бледное лицо, и, казалось, ее морщины стали глубже. А Элисон все еще рыдала, опустив голову на плечо Черити.

Группа мужчин уходила вдаль по дороге, что ведет через парк к деревне, грохот шагов и стук копыт слабели с каждой минутой, и наконец леди Конингтон зашевелилась и глубоко вздохнула.

— Теперь их уже не видно, — тихо сказала она. — Что ж, мои дорогие, пойдемте в дом!


Глава 6

ЗИМНИЕ ПЕЧАЛИ


После отъезда мужчин из Конингтона для оставшихся потянулась вереница тревожных дней. Они знали, что сэр Даррелл намеревался вести своих людей на соединение с маркизом Хартфордом в Сомерсет, где то и дело возникали столкновения. Но больше никаких сведений не поступало, хотя слухов ходило множество. Плимут объявил себя сторонником парламента, и во время очередного обязательного визита в Маут-Хаус — на чем настаивала леди Конингтон — Черити обнаружила, что все пребывают там в мрачном унынии. Миссис Шенфилд пришла в отчаяние, узнав, что оборваны все связи с ее сыном и братьями, а ее муж, так и не разобравшись в том, на чьей он стороне, впал в тяжелую задумчивость. От своей кузины Сары Черити узнала, что многие молодые люди из имения Джонатана Шенфилда сбежали и примкнули к тем, кто ушел с сэром Дарреллом, а оставшиеся имели вид угрюмый и недовольный.

Как и предвидел Даррелл, работы было так много, что не хватало времени для отдыха и праздных размышлений. Когда народ призвали к оружию, уборка урожая еще не закончилась, а кроме того, предстояло подготовиться к грядущей зиме. В этом году из-за смутного времени готовиться к зиме следовало особенно тщательно. Не было дома, начиная с поместья Конингтона и кончая самой жалкой хижиной, где не ощущалось бы отсутствие молодых здоровых мужчин. Ушло немало работоспособных людей, и кто мог сказать, когда они вернутся и вернутся ли вообще? Оставшиеся тянули за двоих, а сердца томились страхом.

Был канун Дня Всех Святых, когда поступило первое известие. В Конингтоне вечерний молебен отслужили, как обычно, в маленькой часовне, после его окончания леди Конингтон вместе с Элисон и Черити направилась в свои апартаменты, и пока они проходили через Большой холл, внезапно раздался громкий стук в парадную дверь. В первую секунду все удивленно застыли на месте. Затем миледи медленно перешла к креслу у камина и дала знак седовласому дворецкому ответить на стук. В сопровождении слуги он прошествовал через вестибюль, в то время как другие домочадцы сбились тесной группкой, перешептываясь и не зная, чего и ждать.

Короткая пауза, какие-то тихие голоса, а затем в зал медленно, усталой походкой вошел мужчина. Это был Николас Халлетт, кузен сэра Даррелла, приехавший в Конингтон три года назад, чтобы занять место управляющего. Вместе с сэром Дарреллом он отправился сражаться за короля. Его одежда была в дорожной грязи, лицо осунулось. В тишине, нарушаемой только позвякиванием шпор, он приблизился к леди Конингтон и, обнажив голову, поклонился ей.

— Примите мои самые теплые приветствия, кузен! — Голос леди Конингтон звучал ровно, хотя руки вцепились в подлокотники кресла с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — Какие известия вы привезли нам?

Он мешкал с ответом, глядя не на нее, а на шляпу у себя в руке. Наконец, с трудом произнес:

— Миледи, произошло большое сражение в Уорикшире, у местечка под названием Эджхилл. Продвигаясь к Лондону, король обнаружил, что граф Эссекский и вооруженные отряды парламента следуют за ним по пятам. Опасаясь окружения, он развернул войска и пошел в атаку.

Домочадцы безмолвствовали, старались даже не дышать, ловя каждое слово. Леди Конингтон произнесла все так же спокойно:

— Мы молим Бога, чтобы Его милостью победа была дарована его величеству.

Халлетт покачал головой.

— Мадам, победа не досталась никому: ни его величеству, ни его врагам. После сражения лорд Эссекс отступил к Лондону, король — к Бенбери, а оттуда к Оксфорду. То была жестокая и кровавая битва. По меньшей мере пять тысяч человек полегли на поле боя.