«Гм, — подумала я, — совсем недавно она досадовала, что он насмехается над ней». Я, впрочем, не сомневалась, что Аврора любого может очаровать: она расцветала с каждым днем, становилась красивее, стройнее, увереннее, изящнее. Если бы здесь, в Белых Липах, бывало больше мужчин, у нее была бы тьма поклонников.

И все-таки в Буагарди я сомневалась. Он казался мне слишком насмешливым и ветреным для того, чтобы взвалить на себя такую обузу, как брак. Я смутно слышала, что он заводит любовниц чуть ли не в каждом городе. Он был старше Авроры лет на четырнадцать. Кроме того, он был очень знатного рода, и я не была уверена, что он решится жениться на девушке столь сомнительного происхождения.

Полагая, что для Авроры лучше знать правду, я в мягкой форме все это ей высказала.

— Ну и что? — спросила она равнодушно. — Даже если он сделает предложение, я, наверное, ему откажу.

— Вот как?

— Мне как-то боязно представить себя его женой, мама. Он такой необузданный, ироничный… с ним не будет покоя. Может быть, я слишком неопытная для него.

— Если ты не имеешь намерения становиться его женой, не провоцируй его на предложение.

Она рассмеялась.

— Не провоцируй? Разве это возможно? Никто на свете не может повлиять на Буагарди, кроме него самого. Ты не знаешь, какой он. Я даже хочу, чтобы он решился наконец на предложение… хочу немножечко посмеяться над ним, как он подтрунивал надо мной.

Я со вздохом произнесла, поднимаясь:

— Ладно. Решай сама, ты уже взрослая. Только, пожалуйста, будь благоразумна. Оба твоих поклонника — Буагарди и Поль Алэн — кажутся мне слишком опасными партиями, так что не спеши.

Подумав, я добавила:

— Брак — иногда невыносимая вещь, Аврора.

Впрочем, я понимала, что настроена сейчас слишком предвзято. Потом я вспомнила, что Буагарди, при всех его достоинствах и его знатном имени, далеко не богат. Иначе говоря, у него ничего нет. Может быть, тот бриллиант на пальце — это все его состояние. Словом, вполне возможно, что ему даже некуда будет привести свою жену.

Не полагаясь всецело на благоразумие Авроры и считая Поля Алэна потенциально более опасным и нежелательным, я, встретив своего деверя на лестнице, заставила себя заговорить с ним. Я сказала ему, что будет лучше, если он, как более взрослый, оставит Аврору в покое и предоставит ее самой себе. Не нужно этих бесконечных прогулок верхом, этих гуляний по саду… Я вскользь намекнула, что у нее вскоре будет жених, хотя и не была в этом уверена.

— Прошу вас, — сказала я настойчиво, — оставьте ее, у вас ведь нет серьезных намерений.

Он слушал мои слова, но, похоже, они действовали на него, как красная тряпка на быка. Поль Алэн побагровел.

— Вот как? — переспросил он напряженным голосом. — Вы, похоже, решились шантажировать меня?

— Шантажировать? — переспросила я ошеломленно.

— Да. Либо брак, либо разлука — так? Ей-Богу, я не сделал ничего такого, чтобы заслужить столь суровое наказание, как женитьба.

— Прекрасно! — парировала я холодно. — Будьте добры оставить Аврору в покое. Если вы не намерены жениться, зачем все это?

— Да, я не намерен. Вам удалось околпачить моего брата, но, клянусь Богом, ни одной даме из вашей семьи больше так не повезет, как вам.

Я побледнела так, что у меня побелели даже губы. Я и раньше знала, что Поль Алэн — человек крайне неуравновешенный, но все-таки не могла предположить, что моя просьба будет понята как шантаж или намерение его «околпачить». Я бы закатила ему пощечину, если бы не опасалась какой-нибудь непредвиденной выходки с его стороны. В этот миг в гостиную вошел Александр.

— Что случилось? — спросил он, глядя то на меня, то на брата.

— О, ничего! — вскричала я с сарказмом. — По крайней мере, ничего такого, что могло бы смутить ваше хладнокровие. Вашей жене нанесли маленькое оскорбление, только и всего.

— Вас оскорбили? — холодно спросил Александр. — Полноте. Поль Алэн вряд ли на это способен.

Я молчала, борясь с гневом. Герцог вполголоса произнес:

— Не думаете же вы, что я буду драться с братом на дуэли? У меня достаточно тонкий вкус, чтобы не допустить подобной нелепицы.

— Вкус? — переспросила я холодно. — Да, верно. Он у вас гораздо тоньше ваших рыцарских чувств.

Я вышла, вне себя от гнева, но за столом заметила, что братья не разговаривают между собой. Сразу после ужина Поль Алэн оседлал коня и уехал — видимо, к своей вдове в Понтиви. Дней пять о нем ничего не было слышно, и от его нападок я была избавлена.

4

Дождь зарядил надолго. Не проходило и дня без него. По утрам было сыро, холодно, и Белые Липы полностью затягивались молочно-белым туманом. Тепло так и не наступало.

Когда приходил вечер и струйки дождя стекали по оконному стеклу, невольно казалось, что близится осень. А лето, в сущности, еще только начиналось. Ни цветы, ни птицы уже не радовали глаз и слух; когда в полдень тучи расступались и в чистом голубом просвете между ними показывалось солнце, все вокруг сразу светлело, и бретонцы были рады даже таким кратким моментам тепла.

Я сидела у окна, наблюдая, как угасает день. Светлые пятна фонарей, размытые дождем, сквозь туман казались расплывчатыми, призрачными. Тяжелая от влаги листва каштанов стучала в окно. Ливень намывал грязь на прежде светлые песчаные дорожки.

Я раздумывала над тем, о чем только что узнала. Директория приняла закон о заложниках, и это было напечатано во всех газетах. Директоры ставили целью «прекратить грабежи и положить конец действиям шуанов, признаки которых обнаружились в южных и западных департаментах». Для этого предписывалось «брать заложников среди родственников эмигрантов, бывших дворян и родственников лиц, известных всем как участники сборищ и банд убийц»; и те и другие считались «несущими ответственность за убийства и грабежи, совершаемые внутри страны из ненависти к Республике».

Почему это я должна нести ответственность, я не знала. Но одно было ясно: отныне, если республиканцы не смогут поймать Александра или Поля Алэна, они возьмутся за меня, Филиппа, близняшек и Анну Элоизу. Нас снова посадят в тюрьму.

Я раздумывала, как следует поступить. Мне казалось, оставаться здесь, в Белых Липах, нельзя. Я догадывалась, что нападения на дилижансы, о чем говорила вся округа, — дело рук моего мужа, Буагарди и Бурмона. А если об этом догадываюсь я, то для синих это тоже не такой уж секрет. Мой муж и его друзья добывали деньги для Кадудаля. Это серьезное преступление. За такое, пожалуй, приговорят к смертной казни. Александра, положим, им трудно поймать, но меня арестовать они могут без особых усилий. Это вызывало у меня ужас. Я еще четыре года назад поклялась сама себе, что в тюрьме больше не окажусь никогда. Я лучше умру.

Да и мои отношения с Александром продолжали оставаться натянутыми. Так что по многим причинам было бы лучше, если бы я с детьми ушла отсюда.

Дверь отворилась, и на пороге показалась Маргарита.

— Вы слышали новость? — спросила она с ходу.

— Нет, а что?

— Эжени родила девочку.

Отвращение и злость захлестнули меня. Я поднялась, пылающими глазами глядя на Маргариту. Новость, впрочем, не должна была меня поражать. Я ведь знала, что рано или поздно у Эжени родится ребенок. Просто я на некоторое время совсем забыла о ней.

— Откуда ты узнала? Кто тебе сказал?

— Наша кухарка была крестной. Она пришла и сказала.

Итак, у Филиппа теперь была побочная сестра. Дочь Александра! Я невольно почувствовала себя униженной, приравненной к этой бретонке, к Эжени.

Четыре месяца назад Александр заплатил пять тысяч одному диковатому парню, и тот женился на Эжени за эти деньги. У них была ферма неподалеку от нас, в местности, что называлась Коровье Брюхо. Как было хорошо, когда оттуда не приходило никаких известий!

— Это еще не самое любопытное, — проворчала Маргарита. — Знаете, какое имя получила девочка?

— Какое?

— Сюзанна!

Это было уже чересчур. Мгновение я стояла, словно окаменев. Потом быстро пошла к двери.

— Куда вы? — остановила меня Маргарита.

— Я иду поздравить своего мужа, черт возьми! — воскликнула я.

— Будьте осторожны, милочка, предупреждаю вас! У меня есть подозрение, что он пьян!

Я уже не слушала ее. Пьян или не пьян — какая разница? Я не собираюсь считаться с его настроением, пусть лучше он посчитается с моим!

Слуги сказали мне, что господин герцог находится в куропаточной гостиной. Я отправилась туда. Дверь на террасу была распахнута, оттуда доносилось влажное дыхание непогоды, и ветер колебал пламя свечей в канделябрах. Пляшущий свет наполнял комнату, и от этого казалось, что золотисто-дымчатые куропатки, вышитые на шелковых шпалерах работы Одрана, движутся, прыгают и клюют друг друга.

— Это что — насмешка? — спросила я громко.

Александр сидел лицом к распахнутой на террасу двери.

Подле него стояла бутылка йонского вина и бокал, наполненный на треть. Судя по тому, сколько он выпил, он не должен был быть пьян.

Обернувшись, он спросил:

— О чем вы говорите?

— О вашей новой выходке. И пожалуйста, не пытайтесь убедить меня в том, что вы к этому не имеете отношения. Ведь это вы подсказали Эжени назвать ребенка именно так, я в этом не сомневаюсь!

Он поднялся и задумчиво смотрел на меня. Я в бешенстве воскликнула:

— Ваша шутка не смешна!

— Какая шутка?

— У вас теперь две Сюзанны — поздравляю!

Он круто изогнул бровь, и выражение его лица сделалось довольно грозным.

— Вы хотите сказать, что у этой особы родился ребенок?

— Эта особа! Вы ее так называете? Да, у нее родилась девочка, ваша дочь. Вы что же, не знали об этом?

— Я не встречался с Эжени с тех пор, как она вышла замуж.

Я умолкла, нерешительно поглядывая на него.

— А что это вы говорили о двух Сюзаннах? — спросил он иронично. — Это было бы слишком много для меня.

— Эжени назвала ребенка Сюзанной. Я была уверена, что это вы подговорили ее.

— Называть ребенка — это прерогатива отца Ансельма, как мне кажется.

— Отец Ансельм сделает что угодно, если вы попросите, — возразила я запальчиво. — Не думаете же вы, что я поверю, что…

— Сюзанна, — раздраженно прервал он меня, — сцены ревности с вашей стороны совершенно неуместны. Это просто нелепо. Но если уж вас это так задевает, я повторю, что доселе никогда не интересовался ребенком Эжени.

— Вашей дочерью! Как ловко вы обходите это слово… Почему я должна вам верить?

— Вы знаете, что последний месяц я вел себя как настоящий праведник.

— Я вовсе не о том говорю, — произнесла я, немного смешавшись. — Вы просто захотели посмеяться… вы нарочно предложили Эжени мое имя?

— Ну что вы, — сказал он холодно. — Уверен, она сделала это из благодарности за вашу доброту. Если, конечно, выбор имени не был просто случайностью.

Я прикусила нижнюю губу, не зная, что возразить на это. Нельзя же было заподозрить, что Александр лжет: он никогда не опускался до лжи, когда дело касалось таких пустяков. Я и сама уже чувствовала, что вспылила напрасно. И все же на сердце у меня было тяжело, я даже ощущала, что беспричинные слезы набегают на глаза.

— И что же, — сказала я, пытаясь говорить спокойно, — что вы теперь сделаете?

— А что вы имеете в виду?

— Ну, вероятно, надо как-то дать понять Эжени, что вы знаете… что вы признаете ребенка.

Он внимательно посмотрел на меня. Лицо его было непроницаемо. Сделав нетерпеливый жест рукой, Александр сказал:

— Не думаю, что я должен обсуждать это с вами.

Да, это был именно тот ответ, который я предвидела. Пытаясь совладать с собой, я мгновение стояла, чувствуя на себе его взгляд, потом повернулась и быстро вышла на террасу. Здесь было прохладно и влажно. Припав к холодной мраморной колонне, я поняла, что не в силах сдержать слезы. На душе у меня скребли кошки.

Я тысячу раз сожалела, что завела этот разговор. Гнев всегда мешает правильно оценить ситуацию. Мне не следовало обращать внимания на эти дела, я должна была хранить молчание. Теперь Александр знает, что и Эжени, и ее ребенок — все это мне небезразлично. Но, подумать только, он не сказал ни слова, чтобы успокоить меня. Он мог хотя бы сказать, что Эжени его не интересует. Мог бы сказать, что мы с ней — я и она — вовсе не равны, ведь унизительность положения была именно в этом! Эта девочка — сестра Филиппа! Неужели подобная ситуация нисколько меня не касается?

Я заплакала, опускаясь на холодную мраморную скамью. Дождь все лил и лил, капли падали, разбиваясь о ступени террасы, лужайка к сад перед домом дышали влагой. Где-то на западе, подобно зарницам, полыхали молнии — их отсветы вспыхивали среди свинцовых туч даже здесь, над Белыми Липами. Там же, вдалеке, глухо рокотал гром.