Один из актеров кого-то заметил в толпе и поманил на сцену. Он прижал руки к сердцу, пылко о чем-то моля. Затем свалил Старуху на пол. Толпа радостно ликовала, пока не в лад играли расстроенные инструменты. В конце концов на сцену выбежала девушка. Это была Леда! Платье соскользнуло с плеча, она согнулась пополам от смеха. Такой счастливой Катерина Леду еще никогда не видела — обычная шестнадцатилетняя девчонка.

Молодой актер провел Леду к тому месту, где сидела Старуха. Он взял ее за руку и поцеловал, театрально поклонился. Толпа взревела еще громче в экстазе. Красота побеждает Старость. Второй актер распилил Старуху пополам, из нее посыпались сладости и конфетти. Дети бросились за конфетами, стали, словно голодные волки, тянуть тело куклы.

Толпа начала редеть, и Бастиано стал пробираться к аптеке. Катерина осталась ждать снаружи, опираясь на деревянную сцену. Аптеки она не любила, не любила ничего, связанного с болезнями. Мимо прошли два смеющихся актера-красавца. Они вспотели от представления, и пот струился по их лицам в муке. В памяти Катерины промелькнуло воспоминание, и она замерла как вкопанная. Она смотрела им вслед, вспоминая о той ночи много лет назад, когда Джакомо сам спрятал лицо за слоем муки.

Она тяжело сглотнула, чтобы отогнать воспоминание, и склонила голову. Во рту появился привкус желчи.


Вечером Бастиано присоединился к ним за ужином. Катерина так и не могла понять, зачем ему обедать или ужинать в компании: ведь он просто накладывал себе на тарелку еду и молча засовывал ее себе в рот. И тем не менее после ужина он учтиво предложил Леде фруктовое мороженое, а когда девушка согласилась, шаркающей походкой спустился, чтобы принести угощение, которое он хранил во льду.

Все трое с наслаждением съели мороженое — Бастиано всегда выбирал с необычным вкусом, например гранатовое или фисташковое. Лицо Леды порозовело и загорело за день, проведенный на улице, девушка выглядела очень довольной. Мыслями она витала где-то далеко.

В конце концов, к облегчению Катерины, Бастиано отправился вниз, спать. Он всегда был для нее будто тяжелое пальто летом, когда вообще хочется ходить голышом.

Леда ободряюще улыбнулась Катерине через стол. Катерина поняла, чего девушка ждет. Или этого больше ждала сама Катерина? Не быть до конца жизни Старухой? Вспомнить время своих нежных вздохов-охов?

— Хочешь послушать историю дальше? — спросила она у Леды. Девушка кивнула.

Катерина ушла, чтобы достать письма из шкатулки слоновой кости. Молчаливая стопка писем могла рассказать всю ее историю. Но она взяла лишь несколько, вдохнула сладкий запах их страниц, прижала их к груди.

Глава 10

Венеция, 1753 год

В следующий раз я увидела Джакомо, когда начался сезон карнавалов, в начале июня. Во времена моего детства и отрочества карнавал всегда знаменовался небольшой ярмаркой у церкви на площади Сан-Джорджо. Девочки и мальчики в масках танцевали furlana[9], повсюду были развешаны гирлянды из цветов, а воздух наполнен запахом жареных орехов. Но позже я поняла, что карнавал придумали для того, чтобы хоть ненадолго спрятаться от мира — будь ты мужчина или женщина, богач или бедняк. И стать тем, кем на самом деле не являешься, жить той жизнью, о которой мечтаешь.

Театры в Венеции были разрешены только во время карнавалов. Я же никогда не была ни в опере, ни на балете. А сейчас Пьетрантонио пригласил меня пойти с ним. У нас была тайна: в театре Сан-Самуэль нас встретит Джакомо.

Нашу доверчивую маму, как всегда, можно было обвести вокруг пальца.

— А какую оперу дают? — поинтересовалась она. Мы стояли на кухне, она предложила моему брату теплый пирожок с корицей, завернув его в льняную салфетку.

— «Мир вверх тормашками, или Женщины правят»[10], — ответил он. Выхватил пирожок у мамы из рук и, сунув себе в рот, засмеялся, пока не подавился крошками. Наверное, он думал как раз о том, что у самой мамы в голове все вверх тормашками.

Мама любила брата больше, чем он того заслуживал.

Джульетта пришла к нам в гости в день представления, чтобы одолжить мне платье. Она была чуть полнее, чем я, но эту проблему легко было решить, затянув платье потуже. И она знала, что мне всегда нравилось это платье. Шелковое, цвета полыни, расшитое золотыми стрекозами. Золотая нить спускалась петлями, словно изображая насекомых в полете.

— Мне не стоило бы помогать тебе выглядеть сегодня настоящей красавицей, — сказала она, когда закончила затягивать корсет. Платье все еще источало ее сладкий запах — как цвет апельсинового дерева.

Она достала из кармана миниатюрную шкатулку для драгоценностей.

— Закрой глаза и протяни руку. — Она вложила мне в ладонь какую-то безделушку.

Я открыла глаза. Там лежало шесть стрекоз — заколки для волос под платье.

— Ой! Какая красота! — воскликнула я. — Украсишь ими прическу?

Джульетта жестом велела мне сесть перед зеркалом. Она украсила стрекозами — светло-розовыми, желтыми и зелеными — мою прическу. И они засияли у меня в волосах. Я ощущала ее нежность, искреннюю любовь ко мне.

— Ты уверена, что Пьетрантонио не бросит тебя там среди ночи? — спросила она. — Не выпускай его из виду.

— Не волнуйся! Не выпущу! — заверила я.

Мы обе играли в игру, и обе об этом прекрасно знали. Мы понимали, что Пьетрантонио не из тех братьев, которые будут беречь чью-то репутацию.

— Будь осторожна, cara[11], — сказала она, осматривая меня в зеркале.

Я встала и обняла ее.

— Что я сказала тебе? — спросила я, беря ее за обе руки.

— Что с тобой все будет отлично?

— Вот именно!

Она встревоженно взглянула на меня и сжимала мои руки, пока я наконец-то их не отпустила.

* * *

Около полуночи мы с Пьетрантонио вышли из дома и отправились в плавание по Большому каналу. Я надела в каюте гондолы простую черную кожаную маску. Пара стеклянных стрекоз упала с моих волос на бархатное сиденье. Я подхватила их и приколола назад. Они казались живыми созданиями, порхающими в ночи.

Я открыла ставни, чтобы полюбоваться окрестностями. На улице было тепло, и все вышли на балконы, наблюдать за парадом лодок на Большом канале. На балюстрадах были развешаны шелковые стяги и ковры. Наш гондольер запел «Если ты меня любишь» («Но если ты думаешь, что я должна любить одного тебя…»), а дальше его песню подхватил кто-то из темноты канала («Пастух, ты наверняка себя обманываешь…»). Настроение у меня было хорошее, и я стала тоже подпевать.

— Останови здесь! — велел Пьетрантонио гондольеру.

— Ты что задумал? — повернулась я к брату. — Мы где?

— У Ридотто, — ответил он.

— Ты… выходишь здесь, чтобы поиграть в карты? — удивилась я. — Со мной в оперу ты не едешь?

Он похлопал по кошельку с монетами, который лежал у него в кармане бриджей.

— О нет! Джакомо заплатил мне немало, чтобы я отослал тебя к нему одну. — Он оставил меня в каюте и выпрыгнул на мокрый тротуар.

Вот, значит, как… меня купили на ночь. Я почувствовала себя куртизанкой. Но в то же самое время я ощутила себя удивительно ценной. Желанной.

— А как же я вернусь домой? — крикнула я вслед брату через открытое окно, неожиданно вспомнив о главном.

— Ах да! — крикнул Пьетрантонио в ответ. — Я сказал маме, что потерял ключи. Она обещала оставить дверь со стороны канала открытой. — Он театрально мне поклонился и зашагал прочь.

Вот уж балабол! Гондольер посмотрел на меня, ожидая приказа.

— В театр Сан-Самуэль, — велела я. — Voga![12]

Гондола заскользила в ночи. Я откинулась на спинку дивана и обхватила себя руками, чтобы успокоиться. Ладони у меня были липкими, я вытерла их о платье. О платье Джульетты. Что бы она обо мне подумала, если бы увидела? Впервые в жизни одна на улице, направляюсь на встречу с любимым!

Сердце мое трепетало. Я понятия не имела, что ждет меня впереди. Но… меня ждал Джакомо.

Глава 11

— Наконец-то! Мы по-настоящему одни.

Джакомо встречал меня на залитых светом фонаря ступенях перед театром. На нем был традиционный венецианский карнавальный костюм: длинная черная накидка с капюшоном, под которой скрывались голова и плечи, черная треугольная шляпа и белая угловатая маска, напоминающая птичий клюв. Маску он снял, чтобы я смогла узнать его в роящейся толпе не только благодаря его необычному росту.

Я ощутила трепет до кончиков пальцев, когда увидела его в этом зловещем костюме. Он взял меня за руку — какая большая, теплая и уверенная у него ладонь! — и повел внутрь.

Театр Сан-Самуэль поразил меня своей схожестью с огромной золоченой шкатулкой для драгоценностей. Никогда еще я не видела такого великолепия, даже в церкви. Повсюду оранжево-золотистым пламенем горели свечи, освещая четыре яруса позолоченных балконов, возвышающихся над сценой. На темно-синем потолке поблескивали тысячи золотых звезд.

Мы стали подниматься. Все выше и выше, до самого четвертого яруса.

— А почему… так… высоко? — спросила я, задыхаясь. Уже пожалела, что так туго затянула платье.

— Я сейчас покажу, — ответил он, подводя меня к краю балкона.

Мы посмотрели вниз в яму. Я смогла разглядеть разносчиков, которые сновали между переполненными рядами, торгуя вином, сосисками, фруктами, орехами и семечками. Кто-то громко имитировал кукареканье петухов и кудахтанье кур, слышались смех и крики. Кто-то ради забавы бросался семечками и кусочками фруктов, и казалось, происходило что-то вроде соревнования: кто покажет себя бóльшим дураком.

— «Мужчины — это обезьяны снаружи и свиньи внутри», — с серьезным видом произнес Джакомо. — Это цитата из Библии.

Я недоверчиво посмотрела на него, но не смогла сдержать улыбку.

— Обожаю ямочки на ваших щеках, когда вы улыбаетесь, — сказал он, касаясь моей щеки чуть ниже маски. И даже когда он убрал руку, я продолжала чувствовать прикосновение его пальцев на своей коже. Я дотронулась до своей щеки, будто навсегда запечатывала это ощущение.

Мы пошли искать свою ложу. Внутри было душно, во-первых, из-за высоты, во-вторых — из-за тысячи горящих свечей. К нам подошел официант, чтобы предложить фруктовое мороженое, которое мы с радостью купили. Джакомо снял свой плащ и маску, но я маску снимать не стала, боясь, что меня узнает кто-то из знакомых моего отца.

— Вы впервые в опере с тех пор, как вернулись в Венецию? — поинтересовалась я у него.

— Впервые, — ответил Джакомо, смакуя свое лимонное мороженое и предлагая мне отведать с маленькой ложечки. Я же заказала свое любимое, с привкусом хурмы.

— Я выбрал эту оперу ради вас, потому что сопрано, Агата Риччи, — любимица толпы, — объяснил он. — Если нам повезет, мы увидим, как ее поклонники в конце выпускают голубей. На шейках у них привязаны колокольчики, создающие свою собственную музыку, когда птицы летят… — Голос его затих, он выглянул на сцену, как будто что-то вспомнив.

— Насколько я понимаю, вы уже раньше бывали в этом театре? — продолжала расспрашивать я.

— Да, и не раз. — Он смерил меня взглядом. — Честно говоря, раньше я был музыкантом, скрипачом в этом самом оркестре.

— Ничего себе! — Я не знала, как реагировать. Быть любимцем публики — это одно. Общество восхищается его мастерством. Но скрипачом?

— Это было ужасно, — признался он, словно прочитав мои мысли. — Я зарабатывал эскудо в день, пиликая на скрипке.

Я засмеялась, потому что восхищалась умением Джакомо посмеяться над самим собой, как бы ненароком. Но еще я начинала чувствовать, что он скрывает неудачи, потери и сожаления.

— Но все это в прошлом, — поспешно заверил он меня. — Я стал совершенно другим человеком.

И больше никаких намеков. Кто его семья? Почему он никогда не говорил о родных? Как он из скрипача превратился в человека, у которого мой брат просит денег?

— А как изменилась ваша судьба? — решилась я его спросить.

— Я обязательно вам расскажу, — улыбнулся он немного лукаво. — Одна ночь изменила всю мою жизнь.

— Правда?

— Правда. В то время мне был двадцать один год. Я играл в оркестре в Ка’Соранцо, на одной свадьбе. Я ушел оттуда, наверное, за час перед рассветом. Спускаясь по лестнице, я увидел, как мужчина в красной тоге — один из сенаторов Венеции — уронил на пол письмо, когда доставал из кармана носовой платок. Я поднял письмо, и в знак признательности сенатор предложил мне подвезти меня домой.